Все ждали появления «шишек»: Бетт Дейвис, Питера Усти-нова, Миа Фэрроу и остальных. Они приехали через неделю. Гиллермин за это время показал себя с более человечной стороны, и я стала относиться к нему намного лучше, во всяком случае, когда мы встречались в баре. У меня сложилось впечатление, что он сам побаивается приезда «шишек».
Но вот они прибыли. Мы выворачивали шеи, стараясь рассмотреть каждого и каждую. Устинов жутко страдал от жары, но выглядел жизнерадостным; Нивен вел себя как истинный джентльмен (в нем я не сомневалась); мисс Дейвис постоянно где-то пропадала. Как-то я поднималась по лестнице, когда меня догнал Дэвид Нивен и обнял со словами: «Ну хоть кто-то для поднятия настроения! Как поживаете,
Каждый день перед нами вставал один и тот же вопрос: за каким столом и в какой компании есть? По отелю сновали туда-сюда туристы, среди которых, по-моему, не было ни одного моложе 80 лет. Ночью у одной пассажирки открылось кровотечение, и вся палуба была заляпана кровью. Технические специалисты были душки, особенно парень по имени Чанки Хьюз. Если он видел, что нервничаю, всегда говорил: «Да не волнуйся ты так, лапочка».
Наконец приехала Миа Фэрроу со своим сыном Флетчером, приемной дочерью кореянкой Сун-И и няней. Я снова пожалела, что не взяла с собой своих детей. Если я не снималась, делать весь день было решительно нечего, разве что торчать в баре, потому что возле бассейна было слишком жарко. Миа оказалась совсем не такой, какой я ее себе представляла: ни капли сексапильности, просто девочка. Ей нравился Эндрю, и поэтому со мной она вела себя очень приветливо. Ее дети не отличались большой воспитанностью, например, обожали плеваться в незнакомых людей. Я думаю, она очень смелая. Во всяком случае, рядом с ней я чувствую себя трусихой. В ней есть что-то от Питера Пэна. Плюс чувство юмора.
Как-то раз Джон Гиллермин крикнул: «Все, кто не занят никакой хренью, марш на другой борт!» Миа, точно повторяя его интонации, шепнула мне на ухо: «Как думаешь, а на другом борту мы сможем продолжать не заниматься никакой хренью?» Гиллерман услышал ее шепот и сказал: «Мисс Фэрроу, когда вы научитесь снимать кино, будете вставать в четыре утра. Завтра снимаем вашу сцену». Я стояла, уставившись на носки своих туфель.
Туристы донимали Сержа вопросом, не собирается ли он дать концерт в Асуане. Они спутали его с Андре Превином[164], что совсем его не радовало.
А потом случилось чудо. Приехала Мэгги Смит. После долгого путешествия она была сама не своя, тем более что по дороге потеряла чемодан, в котором у нее хранилась обувь и лекарства. «Darling[165], ни одной пары туфель. Эти bloody[166] итальяшки сперли мой чемодан. В Торонто был шторм. Кошмар,
Она была такая тоненькая, такая хрупкая, ужасно
– На вас балетные туфли? – удивилась она. – Вы что, будете исполнять балетный номер?
– Нет, – ответила я. – Я ношу их специально, чтобы все думали, что я балерина.
По крайней мере, она не будет считать меня вруньей.
За ужином она сказала:
– Я согласилась сниматься только ради денег. Даже сценарий не читала – так, пролистала наскоро. Понятия не имею, кто она такая, эта мисс Бауэрс.
Этими словами она меня покорила. Миа сказала, что она тоже снимается ради денег и всю жизнь мечтает о театре.
– А я – ради славы, – сказала я, и Мэгги расхохоталась.
С этой минуты благодаря Мэгги и моему любимому художнику по костюмам Энтони Пауэллу[169] моя жизнь пошла куда веселей. Вместе с Миа и ее детишками мы устраивали прогулки вдоль берегов Нила и словно переносились в весенний Кенсингтон-Гарденс – не считая того, что здесь термометр показывал 50 градусов в тени. Потом приехала мисс Дейвис – в парике и моряцкой шапочке. Она внушала мне священный ужас. Когда однажды мне удалось с ней поздороваться, она ответила: «Добрый день! А кого вы играете в этом фильме?» – «Служанку, мисс Дейвис», – ответила я.
