Дневник отчаявшегося полностью

Именно здесь, в песчаных и болотистых районах бассейна реки Одер, зародились вечная ненасытность и ее апофеоз, поклонение убогим, культ уродства, гигантская черная статуя, которая «Железным Гинденбургом» когда-то возвышалась над деревьями Кёнигсплац; яростная ненависть ко всему, что лучше, косые взгляды в чужой огород, готовность к грабительским налетам и стремление возведенный в ранг религии Королевства Пруссии культ скупости навязать всей Германии и, более того, всему миру — если потребуется, путем вооруженного прозелитизма; а еще легендарный унтер-офицер гвардейского фузилёрного[60] полка, наставляющий капральский состав перед походом в церковь не «сидеть без дела и клевать носом», а оценивать расстояние («от алтаря до органа и от священника до двери»), — все это было терпимо до тех пор, пока великий король, настоящий макиавеллист, использовал армейский инструмент «Pour l’honneur de l’epee»[61]. Вооруженная сила на службе «И. Г. Фарбен», боевое выдвижение для насильственного распространения дешевых строений, чулок из бемберга и костюмов из древесного волокна, стала, посреди мира богатства и изобилия, отвращением и чумой, odium generis humani[62]. Уродливой, бездуховной, подверженной всем политическим потрясениям, повторяющимся циклами по 25 лет, Германия была с того момента, когда — и здесь я затрагиваю основную проблему современной европейской политики — при создании бисмарковской империи она позволила колонизаторам руководить родной страной и лишить ее самостоятельности. С тех пор как исчезла ответственная олигархия, с тех пор как Версаль совершил немыслимое безумие, уничтожив единственного противника этого процесса в лице Австрии и оставив на его месте вечно кричащего горлопана на севере, с этого момента было достаточно встречи прусской ненасытности с политическим кондотьером, чтобы накликать великую катастрофу Европы, которую мы все предчувствовали. Незримая борьба против нацизма, которая со всей ожесточенностью ведется главным образом в Южной Германии, является одновременно борьбой против опруссачивания и борьбой за естественное устройство Германии — англичанин это, вероятно, поймет не сразу, а американец вообще не поймет. То, что сегодня остается немецкой проблемой, завтра станет европейской… да, проблемой, которая коснется всего мира. Пройдет немного времени, и Европе придется выбирать, позволит ли она покрыть себя серой штукатуркой прусского единства или займется наконец защитой собственного бьющегося сердца от притязания на власть колонии, переоценивающей свои возможности.

К теологу Теодору Хеккеру[63], который ведет дневник о нашем времени, неожиданно, скорее всего по доносу, является гестапо, чтобы найти рукопись, о которой им сообщили. Один из чиновников и в самом деле находит ту самую рукопись, уже держит ее в руках, но отвлекается на вопрос подчиненного и в рассеянности откладывает, не прочитав. В эти жуткие секунды или минуты бедный Хеккер, не слишком крепкий нервами, был на грани срыва. Мои друзья воспринимают этот случай как повод предостеречь меня. Я пренебрегаю их советами и собираюсь спокойно работать над этими бумагами, которые однажды внесут свою лепту в историю нацизма. Я прячу каждую ночь в глухом лесу или в поле то, что однажды может расцвести буйным цветом… постоянно проверяя, не наблюдает ли кто-то за мной, постоянно меняя место. Вот так, друзья, мы и живем в это время. Представляете ли вы, покинувшие четыре года назад Германию, наше подполье и постоянную угрозу жизни из-за доноса любого истерика?

Странно вспоминать о вас, странно иногда слышать ваш голос по радио, волны которого несутся через глубины океанов, из мира, давно закрытого для нас… странно заходить в места, где еще несколько лет назад мы общались с вами! Я скучаю по вам, скучаю, даже если вы были моими оппонентами и политическими противниками, как это было с большинством из вас, — о, поверьте, именно из-за отсутствия какой-либо оппозиции и каких-либо трений смертельная скука делает жизнь в этом государстве такой невыносимой.

И все же в момент вашего возвращения и возобновления встреч вы уже не сможете полностью понять нас, ваших старых товарищей. Или вам действительно придется осознать, что бегство в цивилизацию было удобнее, чем пребывание на опасном форпосте, нелегальное существование под наблюдением, в варварстве… поймете ли вы, что значит жить столько лет с ненавистью в сердце, ложиться с ненавистью, видеть ненависть во сне и просыпаться с ненавистью утром, — и все это в годы негарантированности твоих прав, без малейшего компромисса, без единого «хайль Гитлер», без обязательного посещения собрания и с клеймом нелегальности на лбу?