Но можно ли сегодня не заметить, что все это относится к шпенглеровской конечной стадии эпохи великой культуры и что сама технология уже давно оставила позади дни своей стремительной молодости и теперь, придя в эпоху «дополнительных патентов», находится под угрозой духовной импотенции массового человека? Ортега-и-Гассет[71] прав, видя в молчаливом безразличии, с которым «современный преуспевающий молодой человек» предполагает существование радио и электромотора, выражение уже существующей незаинтересованности; он справедливо цитирует слова физика Вейля[72], согласно которым «достаточно незаинтересованности одного поколения, чтобы аннулировать духовные предпосылки, необходимые для дальнейшего существования технологии». Массовый человек, который сегодня совершенно бездумно покупает продукцию этой технологии, не приобщаясь к ее общей идее и даже особо не интересуясь ею, почти как тот римлянин времен Каракаллы, который, хотя и принимал во внимание Limes romanus[73] как приятный гарант своего приятного существования, в полной индоленции[74] все же погубил себя. Я не верю, что этот «современный преуспевающий молодой человек», которого цитирует Ортега-и-Гассет, даже не подозревает, в какой степени его собственное существование зависит от технологий, — напротив, когда наступит конец света, думаю, он спросит правительство, как оно относится к проведению в этих сложных условиях назначенного на следующее воскресенье международного матча между Германией и Швецией. Его судьба кажется мне неизбежной — более того, я не сомневаюсь, что приближающаяся Вторая мировая война приведет к гибели масс: конец определяе-мой разумом эпохи, наследством которой — если земля еще сможет возродиться — станет некий стиль жизни X, явно иррациональный. Поэтому я не сомневаюсь, что массы, предвидя свою неизбежную гибель, в первую очередь ударят по всему, что является не массовым, что является «другим». В Германии, где гитлеровский режим оказывается насильственной попыткой ограничить жизнь массового человека, она ударит по той небольшой элите, которая своим настойчивым «нет» наносит этому режиму больше вреда, чем чемберленовская[75] политика бессилия и вечного компромисса. Да, я верю, что наше мученичество, сама предопределенность нашей маленькой фаланги есть цена возрождения духа и что в этом знаке нам нечего надеяться на остаток нашей исковерканной и опозоренной физической жизни, все надежды только на смысл нашего смертного часа. Я, записывая это, понимаю, что ни в коей мере не возвышаюсь над общим для всех нас страхом смерти, и понимаю, что однажды все великие слова, которые были написаны, придут и потребуют искупления…
Но я не верю, что мы сможем вернуться к той жизни, которую вели с вами вчера и которую вы соблазнительно развернете перед нами по возвращении, — слишком много мы уже выстрадали, чтобы путь к кажущемуся абсолюту вел нас по какой-либо иной дороге, кроме глубокой долины страданий. Ад не напрасно открылся перед нашими несчастными глазами, и тот, кто однажды увидел
