В замке Хоэншвангау несколько дней я был гостем его высочества[78]. После долгих ночных бесед с хозяином дома я отправился отдохнуть, но, не найдя выключателя, заблудился по дороге в комнату, которая располагалась в кавалергардском крыле, путаясь в коридорах и винтовых лестницах незнакомого дома, так что в конце концов, смирившись, опустился на ступеньку и ждал рассвета, дрожа от холода. Хозяин дома рассказывал мне разные вещи, которые в нашем контексте звучат словно из далекой дали: о мундштуке, рассчитанном на три сигары, который он, юный принц, видел в пользовании Бисмарка, потому что этот героический чревоугодник только так, от трех сигар одновременно, мог получить достаточно дыма… о благословенном аппетите старого императора, с которым он завтракал незадолго до рокового 1888 года[79]. Наконец он рассказал мне о самых мрачных и трудных часах, пережитых им в должности командующего армией мировой войны незадолго до ее поражения… тогда, в сентябре 1918 года, когда весь армейский резерв растаял до половины, а в распоряжении летчиков группировки оставалось неполных двенадцать гектолитров бензина. В заключение он показал мне фотографию из «Берлинской иллюстрированной газеты», на которой господин Геринг, счастливый семьянин, виден в своем кабинете рядом с Эмми Зоннеманн[80]… на фоне огромного гобелена из частной коллекции Виттельсбахов, который украли brevi manu[81], как, вероятно, и весь остальной реквизит этой впечатляющей фотографии: огромные кольца на пальцах хозяина дома и ожерелья и серьги его женщины. Мы говорили о происхождении этого красивого человека, который в свое время — официальные документы прошли через руки кронпринца, — будучи сыном официантки из Розенхайма, безуспешно добивался приема в баварский кадетский корпус и по этой причине должен был убраться в Пруссию. Однако теперь, создав фантастический герб, господин Геринг ведет свою родословную от какого-то вестфальского военачальника раннего Средневековья и в своем явном психическом расстройстве всерьез воображает себя королем Пруссии собственной персоной. Один мой знакомый, который недавно был в Каринхалле[82], видел на плашках дверей, за которыми жили различные фрейлины этой nee[83] Зоннеманн, надписи «Первая фрейлина», «Вторая фрейлина» и т. д. Но все, все они вместе. Все они делают вид, что из «Classa dirigente»[84], придумывают для себя невероятные гербы, составляют для себя еще более невероятную генеалогию, выбирают себе «адъютантов» из обедневшей северогерманской аристократии, которая, как когда-то во времена Бокельсона, толпится в их свите. К жене герра Геринга должны официально обращаться «уважаемая госпожа», герра Геббельса куртуазирует какой-то паршивый принц из еще недавно правящей династии средненемецких земель, даже герр Гиммлер, который ведет на удивление простой образ жизни в остальном, имеет в своей свите, как говорят, медиатизированного аристократа. Но самое страшное — это их женщины: вчерашние манекенщицы, прошедшие через столько рук, которые, хотя и увешаны драгоценностями, выуженными у знатных семей, никогда не смогут признать свое сомнительное происхождение из горничных и кухарок и, представляя собой во внешности нечто среднее между кинодивой и кокоткой, играют в придворные интриги:
— Как же это, фрау Геббельс, я постоянно вижу в пользовании вашего мужа три служебных автомобиля, а ведь он имеет право только на два?
Примерно так. И все они такие. Метят в революционеры, а де-факто — мелкая грязная буржуазия, которая не может избавиться от свежих воспоминаний о собачьем ошейнике и которая к концу обеда при догорающих свечах садится за стол изгнанных господ.
