Это было незадолго до премьеры, жарким летом 1917 года, когда во время бесконечных репетиций в полутемном зале Мюнхенского придворного театра, сидя рядом с Паулем Гренером, я увидел Пфицнера с его злым лицом школьного учителя, прохаживающегося среди всех сидящих там аккомпаниаторов, хористов и т. д., и Пауль Гренер заметил: «Вот он сейчас бегает и записывает всех, кто смеется». После репетиций своих произведений он обычно пересматривал оркестровые партии на предмет замечаний, написанных в нотах; однажды, обнаружив в партии гобоя слово «бред», задыхаясь от ярости, он явился к руководству и потребовал немедленного, сию же минутного увольнения виновника за оскорбление, и впал в истерику, когда тот был наказан «пятью марками в пользу пенсионного фонда». Его характеризует забавная история, произошедшая летом 1918 года, когда я проводил каникулы с парой певцов Плашке, Евой фон дер Остен из Дрезденской придворной оперы и покойным пианистом Шеннихом на Фрауенинзеле озера Кимзее. Каждый вечер мы выходили на озеро в маленьких деревянных каноэ и шутили, импровизируя на тему великих мира сего: как бы итальянский героический тенор имел аудиенцию у Козимы Вагнер[127], которая в то время была еще жива, и — в 1918 году тем не менее — поинтересовался у жительницы олимпа «состоянием господина супруга», как бы недавно почивший Поссарт[128] вошел в небесный зал и предстал перед Всевышним, «который, кстати, необычайно похож на моего Высочайшего господина, принца-регента». И наконец, Ганс Пфицнер. Он, «усталый старик на исходе великой эпохи», отправляется в турне по Южной Америке, во время экскурсии в окрестностях Рио его кусает ядовитая змея, и после описания этого происшествия в газетах появляется следующее сообщение: «Состояние змеи при данных обстоятельствах тяжелое». Вот как обстоят дела с немецким композитором. На днях, по рассказу скрипача из Немецкого оперного театра в Берлине, он прервал спонтанные аплодисменты публики после арии Верди, которой дирижировал на концерте, громогласным:
— Не хлопайте, это всего лишь музыка для шарманки! — и, конечно, вполне закономерно, что он, старательно мучающий себя музыкальный часовщик, с альбериховской[129] ненавистью низкорослого ненавидит другого, вечного расточителя.
Кстати, Кле, с которым я провел несколько приятных и веселых дней в подобных медитативных беседах, от знаменитой Юнити Митфорд[130], которой он должен был быть представлен на вечере Черчилля, демонстративно отвернулся, что было, конечно, единственно правильной реакцией. Я знаю его уже почти тридцать лет… с тех славных дней, когда еще при старом регенте он возглавлял Королевские придворные театры. Как нацисты отстранили его от должности в 1934 году, очень поучительно. Однажды в городском совете Мюнхена господин Кристиан Вебер[131] встал и заявил, что Мюнхенская опера в ее нынешнем состоянии больше не может считаться достойным культурным учреждением и поэтому нуждается в ревизии. Для сравнения двух людей, критика и критикуемого, служит следующая таблица, которая имеет отношение к состоянию умов немецкого народа…
Господин Клеменс цу Франкенштейн
когда вышел в отставку, был композитором нескольких многократно исполнявшихся опер и дирижером, известным далеко за пределами Европы;
лишен своей должности,
в бедной маленькой вилле на западе Мюнхена.
Господин Кристиан Вебер
до выступления о Мюнхенской опере был вышибалой в мюнхенском заведении «Блауэр Бок», имел несколько судимостей за сутенерство,
Enfant gate[132] герра Гитлера, президент Мюнхенской ассоциации скачек, а также владелец успешного борделя на Зенефельдерштрассе,
в Мюнхенской резиденции в великолепных комнатах, которые занимал папа Пий VI в 1782 году. Вот так обстоят дела в Третьем рейхе. Ad notam: «Указом фюрера» запрещено:
I. Обсуждать личную и частную жизнь высокопоставленных гитлеровских функционеров,
II. Предлагать доказательства истины в суде при возможном уголовном преследовании, что пошло бы во вред этим полубогам.
Но в стихотворении «Публичные клеветники» Келлера[133] читаю:
