Кстати, он, наш самый великолепный, с недавних пор имеет любовницу, которая, по известным обстоятельствам, конечно, всего лишь «Maitresse en titre»[137] и зовут ее Ева Браун. Но живет она под рукой на роскошной вилле в Оберзальцберге, которую получила от селадона, и играет роль если не королевы, то, по крайней мере, «Lady patroness» Третьего рейха, раздает милости и немилости и просит заступничества для всех, кому угрожает концлагерь. Озорной почтмейстер, который недавно без разрешения вторгся в телефонный разговор между ним и ею, был свидетелем его рыданий, можно сказать, на ее белой груди, приняв назначенные ему многочисленные гормональные и витаминные инъекции. Nota bene: в Оберзальцберге есть целый гарем молодых девушек, которые совершенно в стиле Бокельсона и в стиле маленького Давида, который должен был играть на лире для депрессивного Саула, танцуют перед великим Маниту, когда этого владельца меблированных комнат с мюнхенской Барерштрассе, охватывают государственные заботы. Все эти девушки, как и Бокельсон, происходят из прусской аристократии, сводница, которая отбирает их и приводит к Caesar divi augustus, — фрау фон Дирксен, исполняющая, кстати, обязанности секретаря в переименованном теперь Херренклубе. Но что было бы, если бы в ходе неизбежной чистки принадлежащих гарему авгиевых конюшен, которые называются «Германией», мы отправились в ее конечный и первоначальный пункт назначения, а именно в южноамериканские бордели… да, и что было бы, если бы все благородные фамилии, носители которых запятнали свои гербы службой в СС, гестапо, СА, были навечно стерты из реестров? В грядущей революции у Германии есть последняя возможность для настоящего самоочищения, заявляю как консервативный человек. Если она упустит эту возможность, то навсегда останется тем, чем она уже давно является сейчас и в буржуазных слоях (к которым, за редким исключением, я причисляю всю прусскую аристократию): клоакой.
Кстати, чтобы завершить эту мутную главу, необходимо прояснить еще одно очень темное дело в окружении немецкого Перикла[138]. Я имею в виду дело его племянницы[139], которая покончила с собой незадолго до Рождества 1930 года в его временной квартире на улице Принцрегентштрассе.
Есть люди, которые утверждают, что у молодой вертихвостки была любовная связь с евреем, и она застрелилась, чтобы искупить свою вину и из страха перед дядей… Но есть и другие, неоднозначные интерпретации. Похоже, что тогда некоторые детали замяли и что во времена Веймарской республики у него были добровольные помощники в полиции и прокуратуре, которые всегда держали наготове всё прикрывающий плащ милосердия для страждущего.
Эту осень я провожу в ежедневных паломничествах к целебным источникам Виллаха у подножия Караванкена на озере Фаакер-Зее, посреди пейзажа, который своим славянским «Je ne sais quoi»[140] и осенним унынием в соединении с надвигающейся с юга горной стеной напоминает мне меланхоличное запустение мазурских пограничных районов. Во всем. Анилинового цвета головные платки грудастых крестьянок прожигают дыры в пейзаже то там, то здесь, маленькие гостиницы, в которых сейчас, в военное время, подают салат, заправленный машинным маслом, щетинятся грязью, хотя спокойный Восточный Тироль совсем рядом, на всем и во всем чувствуется отпечаток трогательной бедности и закрытия границ. Даже в Виллахе. Номер в отеле, где я ночую, когда погода вынуждает остаться там, имеет липкую стигму Балкан; в хорошо пошитом костюме ты выделяешься здесь настолько, что практически останавливается трамвай. Большая купальня, в которой прямо из гравия бьет благословенный источник, переполнена господами, чьи локоны венского привратника… те же локоны, которые украшают нашего досточтимого цыгана-премьера… ниспадают на лоб, разговоры, которые вы слышите из соседних раздевалок, только о Балканах: цены на свиней, торговля кукурузой, женщины. Иногда шутка про Гитлера. Но это исключение. На него вообще не обращают внимания в этом приграничном районе.
И только здесь они настигают меня, воспоминания об апокалиптическом лете. О тех первых летних днях, когда, сверкая глазами от алчности и злорадства, бородатые помещики стояли вокруг победных бюллетеней, не подозревая, что окончательный триумф Гитлера изменит мир хороших пенсий и платежеспособной морали до неузнаваемости. У меня снова перед глазами вся нация, опьяненная успехом политических ограблений, ревущие от восторга перед кровожадными кинохрониками зрители, аплодирующие, когда сгорающие в огне люди, словно живые факелы, выпрыгивают из взрывающихся танков. Все вернулось — воняющие пивом братья по игре в таро, раздающие половины континентов за столиком, почтовые служащие, закатывающие глаза в окошечке, если вы не поприветствуете их словами «хайль Гитлер», машинистки, щеголяющие в шелковых платьях, украденных их любовниками во Франции, отдыхающие, хвастающие историями о том, как во Франции они взбили из шампанского мыльную пену для бритья.
