И поэтому кажется, что смерть оставшихся хороших людей тоже относится к этой симптоматике… будто умирание происходит по плану, в жутком систематическом порядке. Клеменс фон Франкенштейн зимой, когда на несколько дней собирался приехать ко мне, заболел сильным гриппом, который сначала считался только гриппом, но потом, поскольку он не поддавался лечению, потребовалась клиническая терапия. Недавно, навещая его, я был потрясен ужасной переменой в истощенном лице — сегодня знакомый врач прислал мне копию мюнхенского клинического еженедельника, в котором я нашел прецеденты рака легких. Первый случай, описанный в довольно неловкой неосторожности от имени Кле, касается его, доброго, чистого… который по поведению и нраву всегда казался мне последним немецким дворянином! Но, как будто судьба и правда хотела отнять у меня всех друзей, будто растущее одиночество тоже относится к мукам времени, в тот же день до меня дошла весть о тяжелой болезни, поразившей кузена Кле, графа Эрвейна Шёнборна. Владелец огромного поместья Визенхайд, внук старого рейхсканцлера Гогенлоэ[159], человек истинно гуманистического духа, променял обычную карьеру юриста и дипломата на медицинское образование и основательную подготовку хирурга — после завтрака в роскошной комнате, обои которой были созданы Рафаэлем, богатый хозяин поместья обычно отрывался от своих гостей, чтобы на легком мотоцикле отправиться к своим пациентам, которых, разумеется, лечил бесплатно. Теперь кажется, что даже он, великий ученый и филантроп, был сведен с ума многолетним переутомлением. Мы были… Франкенштейн, он и я, компанией друзей, связанных между собой многими спортивными и личными переживаниями, но прежде всего нашим общим отношением и надеждой на светлые времена. При мысли о том, что придется потерять и его, кому обещал повлиять на будущее страны, я содрогаюсь. В зале темнеет свет, сцена пустеет, и из ее невидимых подсобных помещений на меня дует ледяной ветер. Только призраки остаются сидеть в партере, и в смертельном одиночестве, на глазах у орды троглодитов пьеса должна будет завершиться.
Берлин, который я недавно посетил, конечно, далек от такой меланхолии! Берлин, заведенный водоворотом побед, звучащих уверенно и громко, как в самые благополучные дни вильгельмизма, толкает среди своих товары покоренного герром Гитлером мира… довольно хорошо завтракает в укромных уголках, предназначенных для полубогов режима, и пребывает в душевном состоянии человека, у которого, так сказать, день рождения каждый день. В нелегальном ресторане, где много лет назад я наслаждался суетой прусской молодой аристократии, встречаю фрау фон К., которая в девичестве была моей партнершей по танцам, а теперь пришла на встречу в формате столового дубового буфета, с чудовищным двухпудовым бюстом и довольной физиономией, которую часто можно встретить у дам ее круга, как только они перешагнут черту сорокалетия. И вот она, сильфида прошлых лет, ставит прямо перед моим носом в качестве Hors d’oeuvre[160], так сказать, несколько великолепных бронзовых подсвечников, которые достает из своей сумочки и которые, согласно представленному сертификату, когда-то украшали письменный стол великого Наполеона в давно сгоревшем Сен-Клу…
Украдено, изъято… это война, что вы хотите?
Когда я отказываюсь от еды, на вид отравленной, со ссылкой на мои скромные средства, мне читают популярную экономическую лекцию о готовности банков давать кредиты, об автоматическом обесценивании валюты и об экономической ситуации, которой отец двоих детей непременно должен воспользоваться. За подсвечниками следует предложение французского коньяка, парижского нижнего белья и, наконец, даже пары силихем-терьеров, которых ее знакомая «завела» на ферме под Ренном и которых, конечно, не таскают с собой, как подсвечники в саквояже. Но когда все эти соблазны меня не затронули, атмосфера стала ледяной, и мадам, сочтя меня идиотом, удалилась, ее метровые ягодицы оставляли за собой невидимый след глубокого презрения.
Пауль Виглер, кстати, последний человек из эпохи Ульштейна[161], оставшийся в издательстве на Кохштрассе, рассказывает мне о старом портье этого дома, который по каким-то подпольным каналам до сих пор переписывается со своими бывшими хозяевами, эмигрировавшими в Нью-Йорк, и недавно получил от одного из них известие, что он, бывший мультимиллионер, теперь, на старости лет, узнал голод. Я не встречал никого из этих высокомерных братьев Ульштейн, я мог только наблюдать тут и там их трудолюбие и пуританские принципы. И вот теперь они голодают. А тем временем в Берлине, с номерами телефонов, картотеками и конторщицами… и это реальность, а не легенда… есть
