Я прошу прощения у Читателя за то, что занимаю его внимание личными проблемами. И если не испытываю из-за этого серьезных угрызений совести, то потому лишь, что большинство из читающих наверняка уже пролистали мой комментарий, чтобы добраться до дальнейших событий «Дневника». В связи с чем как можно скорее передаю слово автору. (
– Ты доводишь меня до безумия… До безумия, – шептал Ромек, задыхаясь.
Сжимал меня все сильнее, и, честно говоря, это вовсе не было неприятно. Удивительно! Когда, например, таким вот образом сжимает меня Тото, это не производит на меня ни малейшего впечатления. В те моменты я думаю о помятом платье и о том, что могут остаться синяки. В этом же случае видела лишь полуприкрытые горящие глаза с длинными дрожащими ресницами.
– Значит, ты все же любишь меня, – прошептала я.
– Как безумец! Как безумец!..
Он говорил что-то еще, тише, но слов этих я уже совершенно не могла разобрать. А жаль. Возможно, нашла бы в них такие же перлы, как «играть с огнем». Потом же он говорить перестал, лишь целовал меня.
Мне приятно было уступить такому-то урагану. Подобные события всегда имеют привкус некой опасной безопасности. Он буквально омывал меня горячим дыханием.
– Ромек, опомнись, – неосмотрительно шепнула я тоном, который подталкивал к чему-то совершенно противоположному.
Однако этот безумец абсолютно не обратил внимания на мой тон, зато смысл моих слов осознал мгновенно!
Внезапно, в миг, когда я менее всего могла ожидать подобного, он отскочил от меня словно ошпаренный, взлохматил бессознательным движением свои волосы, второй рукой поправил галстук и простонал:
– Боже мой, боже…
И, прежде чем я успела сориентироваться и что-то предпринять, подхватил шляпу, пальто и выскочил в коридор. И что мне было делать? Ведь не могла я за ним гнаться. Мною овладел ужас при одной мысли, что он кого-нибудь встретит в коридоре – тогда сплетням и домыслам не будет конца. А ведь репутацию женщины портит то, что из ее комнаты выскакивает не сознающий себя мужчина и панически сбегает.
Кстати сказать, это странно, что мужчина, хоть бы и не осознавая себя, забывая необычайные переживания о мире Божьем, о поведении в обществе, необходимости придерживаться этикета, – никогда не забывает свои шляпу и пальто.
Собственно говоря, вся эта история меня скорее рассмешила, чем огорчила. Я наперед была уверена, что именно так он себя и станет вести. Глупыш. Чтобы больше об этом не думать, я принялась читать журналы, которые уже несколько дней как купила в «Рухе». И все же Ромек испортил мне настроение. Не могла я сосредоточиться. Этому юноше родиться бы во времена трубадуров и носить на шлеме перчатку дамы своего сердца. В нынешнюю эпоху такой типаж совершенно лишний. Я так была на него зла, что хотела даже дать в дневнике его настоящую фамилию. И только Доленга-Мостович отговорил меня. Твердил, что это было бы несправедливо. Возможно, он и прав.
Я написала письма матери и Яцеку. Естественно, и словом не упоминала в них о мисс Норманн.
Мне не хотелось спускаться на ужин, тем более что г-на Ларсена нынче нет, вместо этого приехали Скочневские. А следовательно, пришлось бы сесть с ними и проскучать целый вечер. Я приказала принести себе еды наверх. Теперь сижу и пишу. Интересно, когда же я получу ответ из Бургоса.
У меня сегодня чрезвычайно насыщенный день. Утром позвонил Яцек. Телефонировал из Кракова, где он развлекает какого-то шведского министра, наведавшегося в Польшу. Разговор вышел у нас совершенно банальный, просто образец вежливости и супружеской заботы. Мне правда хотелось сказать ему нечто более теплое, но нужно было держать стиль. Может, он и ожидал, что я расскажу ему что-нибудь о его рыжей, потому что уж очень подробно расспрашивал, кто отдыхает в Крынице. Я специально долго рассказывала ему о Ромеке. Пусть знает. К Ромеку он всегда ревнует. Пришел бы в неистовство, если бы я поведала ему о письме, которое получила нынче утром. Однако я пожалела Яцека.
Итак, письмо. Мне принесли его вместе с завтраком. Ромек писал:
