Она мне сообщает проект, исходящий от нее как президента Академии художеств:
– Я хотела бы по окончании войны устроить в Париже выставку русского искусства. В наших церквах множество редких произведений живописи и ювелирного искусства, о которых и не подозревают. Я могла бы показать вам средневековые иконы, столь же прекрасные и трогательные, как фрески Джотто. На этой выставке были бы и художественные работы наших крестьян, кустарные вещи, которые свидетельствуют об оригинальном и глубоком художественном вкусе, присущем русскому народу. Пока я не выступаю с этим проектом; он к тому же еще не вполне разработан. Но через некоторое время я пущу эту идею в оборот. Злые языки, конечно, скажут, что дело затеяно слишком рано, зато это будет доказывать, что я в нашей победе не сомневаюсь…
После обеда она долго беседует наедине с Бьюкененом, потом подзывает Сазонова, который присаживается около нее.
Сазонов уважает Марию Павловну и симпатизирует ей. Он находит у нее решительность, энергию, ясность мысли, он считает, что ей никогда не представлялось возможности проявить ее качества, нарушения же ею седьмой заповеди[20] он объясняет тем, что ее постоянно оттирали на второй план. Как-то раз Сазонов мне даже сказал: «Вот кому бы быть у нас царицей! Сначала она, пожалуй, была бы посредственна в этой роли, но затем вошла бы во вкус, освоилась с новыми обязанностями и постепенно стала бы совершенствоваться».
Я наблюдаю издали за беседой Сазонова с Марией Павловной. Она его слушает с глубоким вниманием, скрашиваемым на миг деланной улыбкой. Сазонов, человек нервный и очень искренний в своих словах, не умеет себя сдерживать. По одному блеску его глаз, по сведенным чертам его лица, по постукиванию пальцами по коленям я угадываю, что он изливает перед великой княгиней всю горечь, накопившуюся у него на душе.
Место Сазонова занимает леди Джорджина Бьюкенен; тем временем появляется певица Бриан, у которой очень чистое и приятного тембра сопрано. Она поет нам из Балакирева, Массне, Форе, Дебюсси. В антрактах вокруг великой княгини идет оживленный разговор.
Подают чай; я подхожу к ее высочеству; под предлогом полюбоваться гобеленами она просит провести ее по залам посольства. Она останавливается перед «Триумфом Мардохея», бесподобным творением Труа.
– Сядемте здесь, – печально говорит она мне, – всё, что мне сейчас говорил Сазонов, ужасно – императрица сумасшедшая, а государь слеп; ни он ни она не видят, не хотят видеть, куда их влекут.
– Но разве нет способа открыть им глаза?
– Никакого способа нет.
– А через вдовствующую императрицу?
– Два битых часа я на днях провела с Марией Федоровной. И мы только изливали друг другу наши горести.
– Отчего не поговорит она с государем?
– Дело не за решимостью и желанием с ее стороны. Но лучше ей не обращаться к нему… Она слишком искренна и откровенна. Как только она принимается увещевать сына, она сразу раздражается. Она ему иногда говорит как раз то, что ему не следовало бы говорить, она его оскорбляет, она его унижает. Тогда он становится на дыбы: он напоминает матери, что он император. И оба расстаются поссорившимися.
– А Распутин всё на верху величия?
– Более чем когда-либо.
– Думаете ли вы, чтоб Антанте что-нибудь грозило?
– Ничего не грозит. Я ручаюсь за государя – он всегда останется верен Антанте. Но я боюсь, что на нас надвигаются серьезные внутренние осложнения. И это, естественно, отзовется на нашей боевой энергии.
– Другими словами, Россия, не снимая определенно своей подписи, не исполнит, однако, всех своих обязательств перед союзниками. Если она поступит так, то на какие же выгоды от этой войны может она рассчитывать? Условия мира ведь будут, естественно, зависеть от результатов войны. Если русская армия не будет напрягаться до конца с величайшей энергией, то прахом пойдут все громадные жертвы, которые в течение двадцати месяцев приносит русский народ. Не видать тогда России Константинополя; она, кроме того, утратит и Польшу, и другие земли.
– Об этом мне Сазонов только что говорил.
– Каково, по вашему впечатлению, его настроение?
– По-моему, он опечален, очень раздражен тем противодействием, которое ему оказывают некоторые его коллеги. Но, слава Богу, я не приметила в нем никакого упадка духа. Он, напротив, проникнут энергией и решимостью.
– Он человек высокой души и благороднейший.
– В свою очередь, он, могу вас уверить, расположен очень дружественно к Бьюкенену и к вам. Ему так хорошо работать с вами обоими… Но, милейший посол, уже поздно – пойду, прощусь с вашими гостями.
После прощаний я подаю ей руку, чтобы проводить до выхода. Она замедляет шаг, чтобы сказать:
– Мы, очевидно, вступаем теперь в неблагодарную и даже опасную полосу, наступление которой я давно предчувствовала. Мое влияние невелико, по многим причинам я держусь очень в стороне. Но я вижу немало лиц, из которых одни знают, как нужно себя заставить слушать, а другие умеют этого и достигать. В меру моих сил я буду вам всячески содействовать. Рассчитывайте на меня.
– Искренне благодарю ваше императорское высочество.