Он делает гневный жест и отвечает:
– Потому что политика его мелочная, никакой договор ему никогда не кажется достаточно выгодным, поэтому он упускает лучшие возможности, откладывая решение, которого требует вся Румыния; он доведет нас до того, что мы сделаемся вассалами Германии.
Возвращаясь к основному вопросу о заключении военного договора, я указываю Филипеску на опасность, которой Брэтиану подвергает свою страну, затягивая окончательное выяснение условий помощи, которой он ожидает от России.
Такая политика не соответствует заветной национальной мечте. Я продолжаю:
– Возможно, что решающий момент наступит раньше, чем предполагает Брэтиану. Между тем заключение военной конвенции всегда требует времени – пройдет не менее двух-трех недель. Кроме того, требуется известный срок для ее осуществления, потребуется время на стыковку железнодорожных линий и на доставку транспортных средств, организацию дела снабжения и т. д. При слабых организаторских способностях русских, при слабо развитых у них представлениях о времени и пространстве подобная задача потребует больше времени и будет затруднительнее, чем в какой-либо другой стране. В том случае, если Германия внезапно предъявит ультиматум Румынии, Брэтиану окажется виновным в преступной непредусмотрительности. Мне, пожалуй, понятно, что он не решается назначить определенный срок объявления войны. Но я не понимаю его нерешительности в заключении конвенции между верховным командованием России и Румынии, не требующей исполнения впредь до ратификации ее обоими правительствами. Неужели его удерживает боязнь разглашения конвенции? Но отношения между Германией и Румынией давно испорчены соглашением, заключенным ею с союзниками по трансильванскому вопросу. Разве это соглашение уже не получило огласки?
Филипеску отвечает после продолжительной паузы:
– Задаю себе вопрос, не следует ли мне поторопиться с возвращением в Бухарест.
Когда Филипеску передал Сазонову нашу вчерашнюю беседу, тот сказал ему: «Я совершенно согласен с мнением Палеолога».
Филипеску немедленно по выздоровлении уезжает в Бухарест.
Бои под Верденом идут с удвоенным ожесточением.
Немцы атакуют нас крупными силами по обоим берегам Мааса; мы держимся на позициях, несмотря на жестокий обстрел и бешеные атаки.
Завтра Филипеску выезжает из Петрограда для объезда Южного фронта по пути в Бухарест.
Он заезжал проститься со мной.
– Благодарю вас, – сказал он, – за откровенно высказанное мнение, оно пригодилось мне, и я уезжаю с самыми лучшими впечатлениями. По возвращении в Бухарест я буду оказывать на Брэтиану давление в указанном вами направлении, с которым я совершенно согласен.
Я испросил аудиенцию у императора, прибывшего в Царское Село, для того чтобы осведомить его о Румынии и об общем положении дел; аудиенция назначена на завтра; церемониал обычный.
Но вчера вечером император очень любезно пригласил меня присутствовать на кинематографическом представлении для его детей, серии лент, изображающих сцены на французском фронте; приглашение это совершенно интимного характера, официальная же аудиенция остается на завтра.
Я приехал в Царское Село в пять часов. Аппарат установили в большом круглом зале, перед экраном поставлены три кресла, вокруг них дюжина стульев. Почти тотчас же вышли император и императрица с великими княжнами и наследником-цесаревичем, в сопровождении министра двора Фредерикса с супругой, обер-гофмейстера графа Бенкендорфа с супругой, полковника Нарышкина, госпожи Буксгевден, воспитателя наследника Жильяра и нескольких чинов дворцового управления. Во всех дверях столпились и выглядывают горничные и дворцовые служители. Император одет в походную форму, на императрице и великих княжнах простые шерстяные платья, прочие дамы в визитных туалетах.
Передо мной императорский двор во всей простоте его обыденной жизни. Император усаживает меня между собой и императрицей. Свет гасят, и сеанс начинается.
С глубоким чувством гляжу я на бесконечный ряд картин, вживе изображающих подлинные события, столь наглядно подтверждающие усилия французов. Император восхищается нашей армией, он восклицает: «Как хорошо, какая отвага, как можно выдержать такой обстрел?! Сколько заграждений перед неприятельскими окопами!»
При этом он ограничивается самыми общими словами. Ни одного профессионального слова, ничего указывающего на его личный военный опыт; и ведь это Главнокомандующий русской армией!
Императрица по обыкновению молчалива, хотя она это умеет, она старается быть со мной любезной. Но до чего натянуты ее малейшие комплименты! До чего неестественна ее улыбка!
Во время двадцатиминутного антракта нам подают чай; император выходит в соседнюю комнату покурить, я остаюсь один с императрицей; этот тет-а-тет кажется мне бесконечным. Мы говорим о войне, о ее ужасах, о нашей несомненной и полной победе. Ответы императрицы отрывочны, она соглашается со всеми моими замечаниями, как соглашался бы автомат.