В сцене смерти Шаляпин, как всегда, оказался на величайшей высоте. Когда перезвон кремлевских колоколов возвещает жителям Москвы о приближении кончины самодержца, когда Борис, преследуемый призраком мученика-царевича, снедаемый раскаянием, с блуждающим взором, нетвердой походкой и со сведенными членами, приказывает подать себе иноческое одеяние, в которое облекались, умирая, русские цари, – тут настроение зрителей достигает наивысшего трагического ужаса.
Во время последнего действия г-жа С., сидящая в моей ложе, метко отмечает значительное место, уделяемое Мусоргским действию народных масс. Живописная толпа, окружающая главных артистов, – не безразличная, однородная и инертная масса, она деятельна, она участвует во всех переживаниях игры, она всюду на первом плане. Хоровые партии многочисленны, они необходимы для развития самой драмы. Через всё действие проходит участие темных роковых сил, всегда являвшихся вершителями событий в великие моменты русской истории. Поэтому-то так очаровано внимание зрителя. Г-жа С. добавляет:
– Будьте уверены, что здесь, в этом зале, сотни, а может быть, и тысячи людей думают только о событиях настоящего времени и уже видят перед собой близкую революцию. Я присутствовала при беспорядках 1905 года, я была тогда у себя в деревне в Саратовской губернии. В революции русский народ интересуется не политическими или социальными идеями; они для него непонятны; его привлекают зрелища, красные знамена, иконы, церковные песнопения, расстрелы, убийства, торжественные похороны, пьяные сцены разрушения, разгула и насилия, пожары, особенно пожары, зарево которых так эффектно выглядит по ночам.
Живая от природы, она, говоря это, воодушевляется, словно присутствуя при этих ужасах. Внезапно оборвав разговор, она задумчиво замечает тихим голосом:
– Мы принадлежим к породе людей, любящих зрелища. В нас слишком много артистического, слишком много воображения и музыкальности. Мы плохо кончим…
Она задумчиво смолкает, в ее больших светлых глазах – выражение ужаса…
Обед в посольстве; приглашены около двадцати русских. Среди них Шебеко, бывший послом в Вене в 1914 году, затем несколько поляков, граф и графиня Потоцкие, князь Станислав Радзивилл, граф Владислав Велепольский, несколько проезжих англичан.
После обеда разговор с Потоцким и Велепольским. Оба, основываясь на сведениях, полученных ими из Берлина через Швецию, говорят следующее: «Возможно, что Англия и Франция в конце концов победят, но Россия в настоящее время войну проиграла. Константинополя она во всяком случае не получит и помирится с Германией за счет Польши. Орудием этого примирения будет Штюрмер».
Одна из приглашенных русских, княгиня В., женщина благородной души и образованная, подзывает меня к себе.
– Я в первый раз упала духом, – говорит она, – до сих пор я еще надеялась, но когда во главе правительства стал этот ужасный Штюрмер, я потеряла всякую надежду.
Я стараюсь ее несколько утешить; делаю это для того, чтобы она высказала свою мысль до конца; я настаиваю на том, что у Сазонова достаточно патриотизма, чтобы настоять на необходимости решительного продолжения войны.
– Это верно. Но неизвестно, сколько времени он сам пробудет у власти. Вы не представляете себе, что творится за его спиной и скрыто от него. Императрица ненавидит его за то, что он никогда не преклонялся перед подлым негодяем, бесчестящим Россию. Я не называю этого бандита по имени, я не могу без омерзения произносить это имя.
– Я понимаю, что вы взволнованы и опечалены. До известной степени я согласен с вами, но я не впадаю в полную безнадежность; чем труднее времена, тем больше надо проявлять твердости, и вы более кого-либо другого должны это делать, всем ведь известна твердость вашего характера, она многих поддерживает.
Она замолкает на минуту, точно прислушиваясь ко внутреннему голосу, и затем говорит мне с серьезным и покорным выражением:
– То, что я скажу, может показаться вам педантичным, нелепым. Я очень верю в фатализм – верю так же твердо, как верили поэты древности, Софокл и Эсхил, убежденные в том, что даже олимпийские боги подчинены року.
– «Me quoque fata regunt» – вы видите, что из нас двоих педантом являюсь я, цитируя латынь.
– Что значит это изречение?
– «Я тоже подчиняюсь року» – это слова Юпитера в произведении Овидия.
– Да, видно, со времен Юпитера ничего не изменилось! Судьба по-прежнему правит миром, и даже провидение ему подчиняется. Мои слова не очень в духе православия, я не решилась бы повторить их перед Святейшим синодом. Но меня преследует мысль, что Судьба толкает Россию к катастрофе, и я страдаю от этого, как от кошмара.
– Что вы подразумеваете под словом Судьба?
– Объяснить это я не сумею. Я не философ, я засыпаю над всякой философской книгой. Но я вполне познаю чувством, что такое Судьба. Помогите же мне выразить то, что я чувствую.
– Судьба это сила вещей, закон необходимости, закон природы, управляющий Вселенной. Удовлетворяет вас это определение?