Я ухожу, заручившись этими пустыми обещаниями, и очень жалею, что он не обратил внимания на мой расчет русских и наших потерь. Мне хотелось бы ему объяснить, что при подсчете потерь дело не в числе, а совсем в другом. По культурному развитию французы и русские стоят не на одном уровне. Россия одна из самых отсталых стран в свете: из 180 миллионов жителей 150 миллионов неграмотных. Сравните с этой невежественной и бессознательной массой нашу армию: все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве, в науке, люди талантливые и утонченные – это сливки и цвет человечества. С этой точки зрения наши потери чувствительнее русских потерь. Говоря так, я вовсе не забываю, что жизнь самого невежественного человека приобретает бесконечную ценность, когда она приносится в жертву. Когда убивают злополучного мужика, то нельзя произносить над ним такое напутствие: «Ты был неграмотен, и твои загрубелые руки годились только для плуга… И потому ты не много дал, пожертвовав своей жизнью…» Я далек от мысли повторять про этих незаметных героев презрительные слова Тацита, сказанные им о христианских мучениках: «Et si interis sent, vile damnum» («Невелика беда от их гибели»). Но с политической точки зрения, с точки зрения реальной помощи Союзу доля французов значительно больше.
Военный министр генерал Поливанов смещен, и на его место назначен Шуваев, человек очень недалекий.
Отставка генерала Поливанова – большая потеря для союзников. Он привел в порядок, насколько это было возможно, военное управление, он положил предел, насколько это было в его силах, ошибкам, небрежности и хищениям, случаям измены, столь процветавшим при его предшественнике, генерале Сухомлинове. Он был не только выдающимся администратором, методичным и находчивым, честным и бдительным, – у него было редкое стратегическое чутье, и генерал Алексеев, который не очень любит чужие советы, с его указаниями очень считался.
Он по убеждениям был либерал, но остался в то же время вполне лояльным; у него было много друзей в Думе среди октябристов и кадетов, возлагавших на него надежды. Он казался им надежной опорой государственного строя, способным защитить его как от безумств самодержавия, так и от крайностей революции.
Доверие к нему Думы вредило ему в глазах императрицы. Старались подчеркнуть его сношения с лидером октябристов Гучковым, личным врагом их величеств. И вот еще раз по слабости характера император пожертвовал одним из лучших своих слуг.
Но меня уверяют, что отставка генерала Поливанова не предвещает какого-либо изменения во внутренней политике. Император недавно еще приказал Штюрмеру избегать столкновений с Думой.
Максим Ковалевский скончался после краткой болезни.
Он родился в 1851 году и был профессором Московского университета и членом Государственного совета; одна из наиболее ярких фигур кадетской партии.
Его идеалом была справедливость, и он обладал качеством, столь редким в России… и не только в России – терпимостью. Антисемитизм возмущал его до глубины души. Как-то, рассказывая мне о безобразиях по отношению к евреям со стороны существующего режима, он привел слова Стюарта Милля: «В цивилизованной стране не должно быть парий». Во время нашей последней беседы он дал мне понять, что ясно видит серьезное положение России и трудность изменения существующего строя без разрушения всего здания. Особенно беспокоило его невежество народа. И в этом он соглашался со Стюартом Миллем, сказавшим: «Для возможности всеобщего голосования необходимо образование».
Пропорционально числу жителей, Россия – страна, следующая за Китаем в смысле малого числа образованных и достойных людей. Поэтому кончина Максима Ковалевского является с национальной точки зрения очень чувствительной утратой.
Обедаю у Донона с графом и графиней Потоцкими, князем Радзивиллом и его племянницей, княгиней Радзивилл, графом Броэль-Плятером, графом Владиславом Велепольским и др. Общество чисто польское, и потому все высказываются совершенно свободно.
Из того, что говорится, из сообщаемых фактов, пусть и в смягченных выражениях, я заключаю, что война, для которой Центральная и Западная Европа так напрягает все свои военные и политические способности, и морально, и материально не по плечу России.
После обеда Велепольский отзывает меня в сторону и высказывается совершенно откровенно:
– Я учился в свое время в Берлинском университете, и, сознаюсь, у меня осталось глубокое и, скажу, отрадное впечатление о том времени. Тем не менее я глубоко ненавижу Пруссию и я вполне лояльный подданный Николая. Но следы немецкого воспитания остались во мне, и когда я начинаю философствовать о России…