Всюду яркое освещение, всюду прекрасное пение – чудные голоса, превосходная техника, глубокое религиозное чувство. На всех лицах отражение глубокой, мечтательной, смиренной и сосредоточенной набожности.
Мы остаемся дольше всего в церкви Воскресения, где толпа особенно проникновенно настроена.
Вдруг княгиня Д. толкает меня локтем:
– Посмотрите, – говорит она, – разве это не трогательно?! – И глазами указывает на молящегося крестьянина, стоящего в двух шагах от нас.
Ему лет под пятьдесят, на нем заплатанный полушубок, он высокого роста, чахоточного вида, лицо плоское, морщинистый лоб, редкая с проседью борода, впалые щеки. Руки прижаты к груди и судорожно сжимают картуз. Несколько раз он прижимает сложенные пальцы ко лбу и к груди и шепчет синеватыми губами: «Господи, помилуй». После каждого возгласа он испускает глубокий вздох и глухой скорбный стон. Затем он опять становится неподвижным. Но лицо остается выразительным. Фосфорическим светом горят светлые глаза, которые видят что-то невидимое.
Княгиня Д. мне шепчет:
– Смотрите! В эту минуту он видит Христа…
Провожая мою спутницу до дому, говорю с ней о религиозном чувстве русских; я привожу слова Паскаля: «Вера – это познание Бога сердцем». И спрашиваю, не думает ли она, что можно сказать: «Для русских вера – это Христос, познаваемый сердцем».
– Да, да, – восклицает она, – совершенно верно!
Сазонов с раздражением говорил мне сегодня утром:
– Брэтиану продолжает свою игру.
У него был вчера полковник Татаринов, русский военный атташе в Бухаресте, прибывший из Румынии с докладом императору. По его мнению, соглашение русского Главного штаба с румынским легко достигнуть при условии русского наступления в Добрудже. Его переговоры с генералом Илиеску позволяли ему думать, что принципиально конвенция уже закончена на основании этих переговоров. Но когда он прощался с Брэтиану, то последний стал требовать, чтобы русская армия поставила себе главной и немедленной целью взятие Рущука для защиты Бухареста от нападения со стороны болгар. Генерал Алексеев считает, что это требование, не принимающее во внимание затруднительность перехода в 250 километров по правому берегу Дуная, указывает лишний раз на желание Брэтиану уклоняться от заключения военной конвенции.
– А в Париже непременно скажут, – прибавляет Сазонов, – что это Россия противится вмешательству Румынии в войну.
На Неве ледоход, быстро несутся громадные льдины из Ладожского озера, это конец «ледникового периода».
Возвращаясь с конца Английской набережной, где я был с визитом, вижу камергера Николая Безака; он с трудом пробирается по слякоти, а ветер пронизывающий, резкий. Я предлагаю ему сесть ко мне в экипаж. Он соглашается и начинает развивать свои парадоксальные фантазии, которые иногда полны блеска и виртуозности, достойной Ривароля.
На Сенатской площади, где возвышается памятник Петру I, это чудное произведение Фальконе, я еще раз любуюсь величественным монументом царя-законодателя, который с высоты своего коня, поднявшегося на дыбы, как будто повелевает течением Невы. Безак снимает фуражку.
– Привет тебе, – говорит он, – величайший революционер!
– Разве Петр I был революционером? Он мне представляется скорее реформатором, грубым, стремительным, не знающим меры, без сомнений и жалости, но обладающим великим творческим духом и инстинктом порядка и иерархии.
– Нет! Петр Алексеевич был мастер только разрушать. И в этом он был глубоко русским. С диким деспотизмом он всё рубил с плеча, всё разрушал. В продолжение тридцати лет он пребывал в состоянии войны против своего народа; он воевал со всеми нашими национальными привычками и обычаями, он всё поставил вверх дном, даже нашу святую православную церковь… Вы считаете его реформатором? Но истинный реформатор считается с прошлым, различает возможное от невозможного, смягчает переходы, подготовляет будущее. Разве он так действовал? Он разрушал во имя свирепой радости разрушения, для грубого удовольствия сваливать препятствия, для насилия над совестью, для уничтожения всех самых естественных и законных чувств… Когда теперешние анархисты мечтают о разрушении социального строя для коренной перестройки его, они, сами того не ведая, вдохновляются Петром Великим; они, как он, так же страстно ненавидят прошлое; они, как и он, считают возможным переродить народную душу при помощи указов и казней… Я повторяю: Петр Алексеевич – истинный предок и предтеча наших революционеров.
– Пусть так. Но я все-таки желал бы, чтобы он воскрес. Он двадцать один год вел войну со шведами и кончил тем, что продиктовал им мир. Он теперь продолжал бы еще год или два войну с бошами… Ему нашлась бы работа, этому титану воли…
Бриан телеграфировал мне, что министр юстиции Вивиани и Альбер Тома, товарищ министра артиллерии и военных снабжений, направляются в Петроград для установления еще более тесных отношений между французским правительством и русским.