В это время приходит мой итальянский коллега. Покровский, которому я передал копию проекта, перечитывает его вслух, смакуя каждую фразу. Карлотти горячо одобряет.
Прежде чем формулировать свое официальное и окончательное мнение, Покровский просит у меня времени на размышление. Я настаиваю, чтобы он дал мне по крайней мере принципиальное согласие, которым Бриан мог бы воспользоваться перед президентом Вильсоном. В самом деле, мы очень заинтересованы в том, чтобы не оттягивать ответа, для того чтобы помешать германофильским интригам, которые лихорадочно обрабатывают американское общественное мнение.
– Ну что же, хорошо! – говорит он мне. – Благоволите телеграфировать господину Бриану, что я, в общем, одобряю его и даже в восхищении от него. Но я оставляю за собой право предложить ему несколько чисто формальных изменений в параграфах, касающихся особенно близко России, например в тех, где идет речь о Польше и Армении.
Уезжая, я беру в свой экипаж Бьюкенена. Мы озабочены и молчим. Одна и та же идея пришла нам в голову одновременно: как мы еще далеки от того, чтобы увидеть осуществление этой великолепной программы мира! Потому что, в конце концов, здесь всё идет чем дальше, тем хуже.
Мы сообщаем друг другу последние известия, они прискорбны.
Земский и Городской союзы, эти крупные частные организации, которые с начала войны так замечательно содействовали продовольствованию армии и населения, должны объединиться на съезде в Москве на будущей неделе. Полиция запретила этот съезд. Между тем оба союза представляют всё, что есть самого здорового, самого серьезного, самого активного в русском обществе.
Зато влияние Протопопова дошло до апогея. Он сам возложил на себя командировку в провинцию, чтобы избежать всякого контакта с Думой и одновременно преподать губернаторам несколько благих поучений.
Один из моих друзей, который был у меня вчера и который прибыл из Москвы, рассказал, что там крайне раздражены против императрицы. В салонах, в магазинах, в кафе открыто заявляют, что «немка» губит Россию и что ее надо запереть на замок, как сумасшедшую. Об императоре не стесняются говорить, что он хорошо бы сделал, если б подумал об участи Павла I.
Привожу один факт, на первый взгляд достаточно тривиальный, но который свидетельствует о сильном желании Николая II удалить следы, все еще многочисленные, немецкого влияния на Россию.
Уже в самом начале войны он заменил немецкое наименование столицы «Петербург» на славянское наименование «Петроград». Много раз он выказывал неудовольствие по поводу немецких слов, которые в изобилии встречаются в перечне официальных титулов и званий: обер-гофмаршал, статс-секретарь, камергер, шталмейстер, флигель-адъютант, фрейлина и так далее. Теперь император решил изъять все эти неблагозвучные наименования из иерархических списков и заменить их национальными идиомами.
Выполнение этой лингвистической задачи было поручено князю Михаилу Сергеевичу Путятину, маршалу императорского двора и шефу административных служб царскосельских дворцов. Это был отличный выбор. Князь Путятин является не только знатоком истории, археологии и в области геральдической науки, но он также принадлежит к одной из старейших семей России. В его венах течет только русская кровь; его родословная уходит корнями в десятый век по линии Рюриковичей через его предка Ивана Семеновича, воеводы Литвы в 1430 году, который сам был потомком святого Владимира через Михаила Романовича, князя Друцкого, в тринадцатом веке.
Как мне сообщил Покровский еще 16 декабря, император обращается сегодня с манифестом к своим сухопутным и морским войскам, чтобы возвестить им, что Германия предлагает мир, и чтобы еще раз подтвердить свое решение продолжать войну до полной победы.
«Час мира еще не наступил, – говорит он в манифесте. – Неприятель еще не изгнан из занятых им областей. Россия еще не осуществила задач, поставленных этой войной, то есть овладения Константинополем и проливами, а также восстановления свободной Польши в составе ее трех частей».
Заключение отличается характером патетическим и индивидуальным, очень резко выделяющимся из бесцветной банальности этого рода документов:
«Мы остаемся непоколебимы в нашей уверенности в победе. Бог благословит оружие наше: он покроет его вечной славой и даст нам мир, достойный ваших славных подвигов, мои славные войска, такой мир, что будущие поколения благословят вашу святую память».