Дневник посла Додда полностью

Я был очень удивлен, услышав от него, что, когда он прошлой осенью уезжал из Москвы, президент Рузвельт поручил ему побывать в Китае и сообщить о планах и действиях японцев на Дальнем Востоке. Буллит утверждает теперь, что Китай окажет самое решительное сопротивление попытке Японии установить господство над Северным Китаем. В распоряжении одного только китайского генерала имеется 100 тысяч солдат, которые сотрут с лица земли японскую армию. Я не могу с этим согласиться. Буллит сказал, что России нечего и пытаться удержать полуостров, выдающийся в Японское море у Владивостока. Его скоро захватят японцы. Я спросил:

– Вы считаете, что если Германия добьется своего, то Россия с ее 160-миллионным населением должна быть лишена доступа к Тихому океану и оттеснена от Балтики?

Он сказал:

– О, это не имеет никакого значения.

Я не мог удержаться и сказал:

– Вы должны знать, что такое отношение к России на протяжении последних двухсот лет было причиной многих войн.

Буллит ответил только:

– Ирландия закрывает Англии доступ к морю.

Я был поражен, услышав такие речи из уст ответственного дипломата, который так много сделал для признания России в 1933 году. Президенту, вероятно, известны его умонастроения, но если это так, то как мог он назначить его послом в Советскую Россию?

Вторник, 26 ноября. Прилагаю донесение из французских источников о затруднениях Шахта.

Заметив, что за границу поступает необычайно много немецких банкнот, не учтенных им, Шахт заинтересовался этим и начал расследование. Финансовые подробности этого дела мне непонятны. Так или иначе, Шахт заподозрил неладное. Он начал проверять транспорты с углем из Германии, и в грудах угля было обнаружено несколько старых ящиков, спрятанных, очевидно, евреями в целях контрабандного вывоза своих денег. Однако даже это не могло объяснить появления огромных сумм в зарубежных странах. Он стал подозревать наличие утечки через официальные каналы. Тогда он пронумеровал по особой системе банкноты на сумму в несколько сот тысяч марок, предназначенных для Розенберга, Гиммлера и Геббельса. Эти меченые банкноты вскоре появились в других странах; тем самым в результате некоторой слежки выявилось, что эти три человека финансировали своих зарубежных агентов по пропаганде не только из сумм, официально выделенных Шахтом на пропаганду, но также и из огромных сумм, которые им удавалось урвать по другим статьям бюджета и которые согласно требованиям Шахта должны были оставаться в стране.

Они накапливали деньги из этих скрытых фондов и посылали их за границу своим агентам. Разъяренный Шахт явился к Гитлеру и заявил, что, если все это не будет приостановлено, Германию ждет финансовый крах.

Гитлер пока еще не занял определенной позиции, но это как раз и означает, что Шахт в опасности¹.

Среда, 27 ноября. Макс Уорберг сообщил мне сегодня, что ему и Шахту ничего не удалось сделать для облегчения положения евреев. Его информация о финансовых репрессиях здесь, особенно о деятельности группы Геббельса, совпадает с тем, что я слышал из других источников.

Четверг, 28 ноября. В течение часа беседовал с Томасом Дж. – Уотсоном из Нью-Йорка. Это бизнесмен, жалование которого, получаемое от нескольких крупных корпораций, достигает 1000 долларов в день. Как ни странно, он убежденный рузвельтовец и считает, что если крупный капитал будет добиваться подавления демократии в Соединенных Штатах, то это приведет к революции, в результате которой капиталисты потеряют все, что имеют. Он одобряет ставки подоходного налога в Англии, которые там очень высоки, и стоит за снижение таможенных пошлин. Он осуждает позицию Ньютона Бейкера и Джона У. Дэвиса в их борьбе против Федерального закона о предприятиях общественного пользования².

Пятница, 29 ноября. Мы были на обеде у Карла Трутца, на котором присутствовало тридцать гостей. Было несколько преподавателей университета с женами. Всякий раз, когда разговор касался существующего режима, высказывалось большое недовольство. Не было сказано ни одного одобрительного слова. Я находился в одном конце столовой, моя жена – в другом. Ей пришлось выслушивать только критику, и она не осмеливалась делать какие-либо замечания, которые могли бы выявить ее взгляды. Я, возможно, чувствовал себя несколько свободнее. Бедный немецкий народ!