Дневник провинциальной дамы полностью

Памела нарушает наш приятный разговор (я уже было начала недоумевать, почему она так надолго оставила со мной привлекательного незнакомца) и говорит, что Уодделл никогда и ни за что не простит ей, если меня узурпирует кто-то еще, и я просто обязана постараться вернуть ему хорошее расположение духа, поскольку Памеле скоро предстоит сообщить ему о счете от портного, так что не буду ли я душечкой… Она уводит от меня приятного незнакомца, а я пребываю в некотором ошеломлении. Смутно помню, как ко мне неохотно подсаживается Уодделл (наверняка Памела вынудила его составить мне компанию), и мы принимаемся уверять друг друга, что в театрах нынче не дают Ничего Стоящего. Эффект от этого противоречивого заявления оказывается несколько смазанным, когда выясняется, что Уодделл не признает ничего, кроме звукового кинематографа, а я в последний раз была в столичном театре восемь с половиной месяцев назад.

Спустя какое-то время неожиданно понимаю, что я чуть ли не последний засидевшийся гость: Уодделл слушает по радио водевиль, Памела сидит на диване, и один юный джентльмен гадает ей по руке, а двое других стоят сзади и внимательно слушают.

Тихо говорю «до свидания», не обращаясь ни к кому конкретно, и ухожу. Во взгляде портье, кажется, читается сочувствие, но мы ничего не говорим, только натянуто улыбаемся друг другу.

Вынуждена возвращаться на Даути-стрит на такси, поскольку совсем не уверена, что ноги хорошо меня слушаются.

Сразу же ложусь в постель, и еще некоторое время комната как-то странно кружится.

25 мая. Жизнь превращается в вихрь удовольствий, и я чувствую себя крайне виноватой, читая письмо от Жены Нашего Викария. Она пишет, что я наверняка усердно пишу Новую Книгу и вот бы узнать, о чем и какое у нее название. Она тогда поговорит с «бутсовской» библиотекаршей, вдруг это чем-нибудь да поможет. Сама она крайне занята, в саду красиво, но в этом году весна очень поздняя. Постскриптум. Слышала ли я, что старая миссис Бленкинсоп едет в Борнмут?

Собираюсь написать содержательный и интересный ответ, но получается только, что я либо хвастаюсь, либо пересказываю сплетни и скандалы. Решаю подождать до вечеринки Эммы Хэй на Литтл-Джеймс-стрит, – может, тогда будет о чем написать.

(NB. Явный самообман, поскольку совершенно понятно, что Жену Нашего Викария точно не развеселят и не заинтересуют выходки знакомых Эммы.)

Еду в Миклхем на автобусе (полтора часа) проведать Вики. Она встречает меня очень радостно и ласково и выглядит лучше, чем всегда, но заявляет, что перетрудилась. Спрашиваю где. Отвечает, что на ритмической гимнастике (которой они занимаются раз в неделю по часу). Все остальные уроки ей очень нравятся, и отметки у нее очень хорошие, что немедленно подтверждают наставники. Еду обратно на автобусе (час сорок пять минут) и по возвращении в Лондон чувствую себя так, будто съездила в Шотландию ночью, третьим классом и всю дорогу сидела, неестественно выпрямившись.

26 мая. Эмма в зеленом балахоне, который выглядит так, будто его сшили из старой занавески, в сандалиях и с накрашенными ногтями на ногах приезжает ко мне, и мы идем на Литтл-Джеймс-стрит. Интересуюсь, кто будет на вечеринке, и Эмма, как обычно, туманно отвечает, что Все, абсолютно Все, но не снисходит до того, чтобы назвать имена или хотя бы примерное количество гостей.

Вид улицы вынуждает сомневаться, что где-то здесь есть помещения, способные вместить Всех, и это подозрение усиливается, когда мы с Эммой заходим в маленький домик, спускаемся по узкой каменной лестнице и оказываемся в длинной вытянутой комнате с черными стенами и желтым потолком. В ней совсем нет мебели, зато есть множество странноватого вида, но наверняка интересных людей, которые пытаются докричаться друг до друга.

Эмма торжествующе заявляет, что все как она и говорила – настоящее столпотворение, а вон тот мужчина живет сейчас с негритянкой, и она нас познакомит, если представится шанс.

(Очень хотелось бы узнать, с какой целью, поскольку задать ему единственный интересующий меня вопрос будет все равно невозможно.)

Погруженный в мысли джентльмен с бородой смотрит на Эмму, рассеянно говорит: «Дорогуша…» – и тут же отходит, а Эмма решительно устремляется за ним.

Поражает количество очков в роговой оправе и показное небрежение нарядной одеждой, а также очень странная особенность присутствующих: волосы почти у всех либо неестественно прямые, либо аномально кудрявые. Рядом со мной беседа ведется главным образом о поразительной картине на стене. Мне кажется, что она изображает Адама и Еву на самой ранней стадии отношений, но я не уверена, а подслушанные реплики совсем не проясняют ситуацию. Еще одно серьезное испытание для моего ума представляют термины tempo, brio, appassionata и coloratura[355] в приложении к живописи.

Незнакомый джентльмен заводит со мной разговор, но брезгливо его прекращает, как только я упоминаю Адама и Еву. Почему-то у меня остается впечатление, что на самом деле картина изображает Сафо с острова Лесбос[356].