Дневник русской женщины полностью

И так шло время. Никто не замечал ничего, так как надо было хоть немного понимать душу человеческую, хоть немного более любить близкого человека, чтобы заметить во мне что-нибудь; никто из нашей семьи не был на это способен. Жизнь дома была так невыносимо тяжела, и, несмотря на все старания, неприятности были неизбежны; сношений с матерью, за исключением самых необходимых, я избегала, и даже с сестрами не говорила никогда и ничего о своём будущем, о курсах, -- напоминание о них было бы только мучением для меня... они тоже молчали. Словом, годы страдания взяли своё... <...>

И вот после всего пережитого, после всех испытаний, я, наконец, достигла своей "земли обетованной" -- поступила на курсы. Я чувствовала, что нервное моё состояние было прямо ужасно: я была точно разбитое фортепиано, до которого нельзя было дотронуться, оно издавало фальшивый, дребезжащий звук. Я не была зла, но мне было очень стыдно, когда лица, знавшие меня ближе и симпатизировавшие мне, дружески уговаривали меня не быть такою резкою в обращении с посторонними; -- такое раздражение являлось невольно: болезненное состояние не давало возможности владеть собою...

Лекции... наука!.. Всё, к чему я так стремилась, наконец было достигнуто! Я -- на курсах... профессора, книги, -- всё теперь было у меня. Я дышала полною грудью, первое время была точно в чаду; но зато и сознание своего невежества встало передо мною с поразительною ясностью, причиняя мне большое страдание, таким тяжёлым камнем ложилось в душу, действуя на меня самым угнетающим образом. Я схватилась за книги, не сообразив одного, -- хватит ли моих сил на такие занятия? -- мне хотелось обнять всё сразу, изучить и описать... Не забыть мне никогда того ужаса, который охватил меня, когда я взялась за перо для реферата по русской истории... Я, оказалось, не могла ничего писать! Читала, читала -- и никак не могла передать словами прочитанного... У меня мороз пробежал по коже от этого. Что же? Ведь, таким образом, я и заниматься-то не могу. Но отказаться было поздно... Помню, как я еле-еле могла написать изложение статьи... страшного труда стоило это... 6 часов употребила я на изложение того, на что в прежнее время у меня ушло бы втрое меньше. Но худшее было впереди: когда я, вся дрожа от волнения, взошла на кафедру и прочла своё изложение, то услышала потом замечания от тех из первокурсниц, кто мало-мальски мог критически отнестись к читанному: "Да вы, Д-ва, только сократили статью Кавелина и изложили её содержание. Это простое переложение", -- говорили мне они разочарованным тоном. Недовольные были совершенно правы, и я, вернувшись в свою комнату, сообразив всё, поняла, какую громадную ошибку сделала, взявшись не за своё, в сущности дело... О, как мне было стыдно! как мучительно было сознавать мне в 21 год всю бездну своего невежества и неспособности... А тут ещё неудачные знакомства, не менее неудачное вступление в "кружок", -- заставили меня смотреть на курсисток таким мрачным взглядом, так критически относиться к ним, что я не могла поневоле ни с кем сойтись ближе, и недовольство окружающими росло ещё с большей силою... <...>.

Нерехта, 12 января.

10 лет тому назад в этот день скончался мой отец... <...>

10 лет! Из робкого, застенчивого ребёнка я обратилась в 22-х-летнюю курсистку; прежней детской робости нет и следа, застенчивость же и робость, вероятно, овладеют мной теперь лишь в присутствии такого лица, которое я признаю неизмеримо выше себя, а так как пока я вращаюсь в кругу людей обыкновенных, не подымающихся выше среднего уровня, то и чувствую себя отнюдь не ниже их...

10 лет! Много пришлось пережить, передумать... С поступлением на курсы был сделан перелом в моей жизни... Теперь, когда я немного разобралась во всех впечатлениях, когда первое волнение улеглось, -- я вижу, какое благотворное влияние имеет на меня моя теперешняя жизнь: я чувствую себя как бы обновлённым, возродившимся к жизни человеком, я стала даже нравственно лучше... и много, много думала над жизнью... То, что раньше было подёрнуто туманом, -- стало ясно, и какою же жалкою представляется мне моя прежняя жизнь!... Те лица, к которым я с детства чувствовала какой-то страх, перешедший впоследствии в робость и застенчивость, которые мешали мне много для правильного понимания и изучения людей, -- теперь кажутся ещё более "обыденными", если можно так выразиться, облачко застенчивости, мешавшее рассмотреть их, рассеялось, и я увидела их в настоящем свете. И я сама стала -- другим человеком; впрочем, нет, не другим, а только развилась больше, стала ещё серьёзнее смотреть на жизнь, ещё глубже вдумываться в её задачи...