После лекции Введенского о Канте -- на кафедру взошла одна из красных и начала читать литографированные листки. Сотенная толпа молча слушала. "Мы должны помнить эту жертву правительства, стремящегося во что бы то ни стало задушить стремление к прогрессу... Это не единичный случай. Вспомнят студента Малюгу, вспомнят... (фамилии не слыхала), умершего в камере... Правительство губит всё честное, охраняя своё могущество... будем же помнить эту смерть... неужели мы останемся равнодушны, успокоимся на одном воспоминании? Надо действовать"! Из таких банальных и слабых выражений состояли все листки. Наконец было сказано самое умное, -- предложен ежегодный сбор в её память в пользу заключённых.
Во время чтения я рассматривала некоторые лица; одни сочувствовали и слушали с увлечением, напряженно, большинство -- просто с вниманием, на лицах же некоторых замечались скептические и насмешливые улыбки. Наверху две курсистки, изящные барышни, из петербурженок, переговаривались с выражением крайней досады: они спешили, а нельзя было выйти <...> Инспектриса -- бывшая слушательница -- устало слушала чтение, как нечто неизбежное, которому она должна была покориться...
И больше ничего... все разошлись.
5 марта.
<...> Несколько дней назад я узнала, что Неплюев здесь. В волнении -- я бегу к профессору Вагнеру {Николай Петрович Вагнер (1829--1907) -- ученый-зоолог, писатель.} спросить адрес. Маленький старичок с умными глубокими глазами сказал, что он останавливается обыкновенно в гостинице "Париж". И я пошла туда. Н.Н. не было дома. Я написала ему коротенькую, умоляющую записку-просьбу видеть его и назначить мне часы, когда могу его застать дома.
Дня два я жила напряжённым вниманием, ждала письма -- напрасно. Дни идут, ответа нет. И я не знаю, чему приписать такое молчание: некогда ему? Неужели он, истинный христианин, сознательно не хотел мне отвечать? -- Не может быть, не может быть! <...>
6 марта.
Сегодня, вернувшись домой, увидала у себя на столе телеграмму. Сердце замерло: умер кто-нибудь -- бабушка, мама?! Прочла:
Мне надо сказать ему столько, сколько я за всю жизнь никому никогда не высказывала. <...>
15 марта.
И я виделась с ним...
Плохо спала ночь и, встав рано утром, ровно в 9 часов была в гостинице "Париж". <...>
Я вошла в номер. Навстречу вышел пожилой господин, высокий, стройный, с лысой головою и большим носом, но в общем производящий такое впечатление, что эти недостатки его наружности даже вовсе не замечались. <...>
Я решила не думать, о чём буду говорить. Всё, что есть на душе, -- вырывалось наружу... <...> Но прежде разговора мне надо было выяснить ему, хотя немного, мою личность, чтобы он мог лучше понять, с кем имеет дело; и вот -- долго сдерживаемое волнение взяло, наконец, верх: страдания всей моей жизни, казалось, ожили во мне, голос мой оборвался на первой же фразе, и я зарыдала... право, невольно. Он не встал, но положил сочувственно свои руки на мои, не двинулся и сидел молча, ожидая, что я скажу ему далее. И мне больно стало и стыдно за свои слёзы перед этим равнодушно-спокойным человеком. <...> Он предложил мне воды. Я отказалась, и вдруг моя гордость возмутилась, я тотчас же овладела собою и заговорила спокойно... чем дальше говорила, тем более увлекалась, -- перейдя от своей личной жизни к курсам -- во мне уже заговорил человек не личного, а общественного страдания; невольно рассказала я ему случай с истерикой на лекции Введенского, и у него вырвалось восклицание: "как это можно". Наконец, я подошла к первому и основному вопросу -- о создании Богом мира и неиссякающем источнике зла и бедствий человечества, которое всегда было и будет по тексту евангельскому "много званых и мало избранных", и о цели создания мира. Но тут он меня прервал: "На такие вопросы отвечать тотчас же я не могу; я не шарлатан, чтобы отвечать сразу и категорично... Да и вы мне можете не поверить... Вы и ещё имеете вопросы?" -- "Да, ещё несколько", -- отвечала я. -- "Вот лучше летом приезжайте ко мне в братство, я буду там всё время до октября... Сейчас напишу вам, как к нам ехать. Там мы можем поговорить" <...> "Я советую вам познакомиться с Марией Петровной Мяс[оедо]вой. Вот, мать -- светская женщина, а она -- живая душа" <...>
