<...> На курсах назначена генеральная репетиция (в костюмах) {Репетиция пушкинского вечера, посвященного 100-летию со дня рождения поэта.} <...>: решено было поставить 4 сцены -- из "Русалки", "Бориса Годунова", "Полтавы" и "Евгения Онегина" -- объяснение Татьяны с Онегиным. Я и В. с трудом были пропущены наверх, в залу, так как, кроме участвующих и членов бюро, посторонних не впускали. Там уже были все участницы апофеоза, частью одетые, я помогала им. Кого-то не хватало, суетились, бегали, кричали... VI аудитория была в полном беспорядке, -- разбросанные направо и налево костюмы, на кафедре что-то вроде туалета; в соседней химической лаборатории -- такая же картина... -- "Марьи Ивановны нет! Где Марья Ивановна? Дьяконова, оденьте её платье, да встаньте в апофеоз!" -- кричал мне кто-то. -- "А говорить мне ничего не надо?" -- "Ничего, скорей, скорей, Шляпкин {Илья Александрович Шляпкин (1858--1918) -- историк литературы, книговед, палеограф.} кричит, что она необходима, а её нет... Ну, ну!!" -- и я не успела ничего сообразить, как очутилась в аудитории, наскоро разделась, и кто-то меня одевал, и кто-то стоял возле... Я разделила волосы пробором -- получилась старинная причёска, которая так идёт ко мне, -- и все в один голос воскликнули: "вот настоящая Марья Ивановна!" "Гринёв" подбежал ко мне, схватил меня за руку и не отпускал. "Он" был такой славный, толстенький, симпатичный. Скоро были готовы "Ангел" и "Муза"; не хватало только статуи Пушкина, которую мы не достали. Для чтения было выбрано стихотворение Полонского о Пушкине: "Пушкин -- это возрожденье русской музы..." -- и потом соответственные лица должны были повторять те строфы, которые относились к некоторым произведениям Пушкина. С этим было много хлопот: чтобы всякий знал свой No, и не перепутал... Шляпкин просто всё горло раскричал, -- говорить было тихо нельзя за расстоянием и движением; он бегал, кричал, задыхался и... делал в сущности всё, так как помощниц среди нас ему не нашлось... <...>
12 февраля.
На днях приехала Таня. Пришлось мало заниматься -- необходимо было поговорить и развлечь её. Её любовь к Д. в полном смысле слова можно назвать "больной любовью" -- в нравственном смысле слова. И удивительно, до чего это всё напоминает мне роман сестры, всё то же самое: верчение около своего собственного "я", полное отсутствие каких-либо широких идей, упорное игнорирование чужой душевной жизни и сосредоточение внимания около самих себя... больные люди! И опять я стою волею судеб рядом с ними, с любимой женщиной, и -- помимо желания, -- даже очень близко к их роману... <...>
13 февраля.
Пишу все эти строки в вагоне -- железной дороги.
Вчера утром, идя на сходку на курсы, увидала телеграмму на моё имя и не сразу даже поняла её смысл:
До такой степени не верится такому несчастью, что мне пришло в голову подозрение: не нарочно ли тётя послала телеграмму, чтобы я уехала от здешних беспорядков, потому что в университете был скандал во время акта 8 февраля, вызванный распоряжением ректора (денежные штрафы со студентов и аресты за нарушение общественного порядка в день праздника), о котором он не предупредил заранее студентов. На другой же день была сходка и студенты решили сами добиться закрытия университета. У нас же сходка была 11-го, после философии. Решали вопрос: присоединяться ли нам, как учащимся, к товарищам и требовать ли нам тоже закрытия курсов? Большинство было против: студенты были оскорблены, главным образом, не распоряжением ректора, а поведением полиции, в этом им сочувствуют и профессора. Ну, а мы-то что представляем в данном случае? Не надо забывать, что университетов в России около десятка, а курсы только одни. А теперь как раз, говорят, намереваются открыть такие же курсы в Москве; что, если мы, своим неосторожным поступком испортим всё это дело, задушим его в самом начале? Таким образом, первая сходка выяснила, что большинство готово выразить моральное сочувствие студентам (чего, собственно, они и добивались, вполне входя в наше положение и отнюдь не требуя закрытия курсов), но против добровольного закрытия курсов.
