Стоило ли ехать сюда на три недели: много ли пользы я принесла? – И в то же время не можешь не сознаться, что, если б не поехала, – кто бы позаботился о здешних больных? А выздоровеют ли?
Завтра день великого праздника народа русского, а я – открываю питательный пункт здесь для цинготных больных. Таким образом, сбылось, хотя и помимо всякого содействия с моей стороны, желание одного писателя, который вместо торжеств, стоящих больших денег, предлагал в этот день кормить голодающих «именем Пушкина». Помню это письмо в «СПб. ведомостях»: оно мне понравилось, и я тотчас же отправила его автору сочувственное письмо, без подписи.
А все-таки хотелось бы, ах как хотелось бы в этот день в Москву, в Святые Горы, поклониться могиле его, посмотреть на выставку Пушкинскую. Грустно, грустно проводить этот знаменательный день здесь, среди полнейшей азиатчины, среди тьмы невежества, бедствия и с сознанием слабости своих сил.
Тем не менее я не колебалась в выборе: вместо Москвы, или Святых Гор, или Петербурга поехала сюда, желание «послужить народу» переломило всякие эгоистические соображения, и я здесь; но вот в этот день – моя прежняя страсть к литературе просыпается, почитание Пушкина, увлечение его творениями с детства – все вспоминается мне, и я переживаю борьбу, запоздалую, конечно, но все-таки борьбу…
Дня три назад получен здесь сборник избранных сочинений Пушкина, изданный редактором «Русского чтения», составленный довольно плохо, но я и ему обрадовалась: точно благоуханием повеяло на меня при чтении этих гениальных страниц, полных поэзии, такой поэзии, выше которой вряд ли что-либо есть на свете… Я перечитала его уже два раза, выбирая отрывки для чтения крестьянам, которое намеревалась устроить завтра – в день рождения поэта. Но вчера, встретившись в Больших Нырсах с Игнатовичем, получила от него предложение устроить столовую и чайную для больных цингой в Верхних Меретяках. Ввиду предстоящего скорого отъезда, надо было спешить пользоваться временем, и вот вчера я наняла квартиру, сегодня я переехала и открыла чайную…
Как досадно, что это – крещено-татарская деревня, где почти никто не говорит по-русски! Будь это среди своих мужиков – я непременно сообщила бы им в этот день о Пушкине. От мысли же устроить чтение все-таки не отказываюсь: 27-го Вознесение, и народ свободен – только бы успеть мне накормить моих больных, – и между обедом и чаем будет промежуток времени, достаточный вполне, чтобы прочесть несколько стихотворений, две-три сказки и несколько глав из «Капитанской дочки» – словом, все то из сборника, что выбрано без доморощенных сокращений. Даже досадно за нахальство составителей книги: за 25 коп. не могли они дать цельного «Руслана и Людмилы», более толково написанной биографии и более умело выбранных отрывков…
Завтра, в первый день столовой, много хлопот, ляжешь усталая, а Шурка в это время, наверное, будет пожинать актерские лавры, читая на гимназическом вечере «Братьев разбойников».
Мне хотелось бы посетить могилу Пушкина ночью, остаться хоть минуту наедине с дорогим памятником. Надо бы еще посетить могилу Лермонтова – это тоже моя мечта. Досадно, что не пришлось нынче же весною окончить курсы, – тогда «Пушкинский выпуск» связал бы меня навеки с воспоминанием о Пушкинских днях.
Какое противное лицо у матери Пушкина! Черствое, грубое, чувственное, в нем есть что-то животное. По характеру своему – взбалмошному, упрямому – она напоминает мне мою собственную мать. Она тоже любила дуться и не говорить после ссоры…
Громко плачет ребенок, внучок моей хозяйки-«крещенки»… Движение в деревне заметно. Я одна, покончив со всеми делами по столовой и чайной, составила примерную программу для чтения пушкинских произведений крестьянам завтра, в праздник. Просматриваю и волнуюсь, удастся ли, оповестит ли батюшка народ о чтении после обедни, как я попросила? К несчастью, это вполне «батюшка», дрожащий перед начальством, сознающий свою зависимость от мужиков, хотя это и прикрывается угрозами… Будь я вполне свободна – не поленилась бы обойти все село Б. Меретяки и созвать народ, да некогда теперь…
Мысли мои были далеко-далеко, в Москве, в Святых Горах, в Питере, в Ярославле… Цвет русской интеллигенции чтит память великого поэта, а здесь, в Азии, собирается голодный и больной народ поесть в «столовые», по здешнему произношению.
