Грустно! За эти дни сердце притупилось к страданию, чему более всего способствовало попрошайничество и обман самих же несчастных, которым помогаешь. Привезешь, напр., доктора в дер. Большие Меретяки, пропишет лекарство и белый хлеб – за хлебом ходят аккуратно, а в аптеку не посылают. Я прихожу навестить – больная не поправляется. Отчего? – Сознаются, что еще ничего не брали из аптеки – изба полна народу. Строго взглядываю на рослую девку и говорю: иди завтра же в Казыли! – «Боюсь!» – «Что-о? средь бела дня? Я барышня, и то хожу вечером одна, а ты днем боишься? Иди без разговоров!» – Внушительный тон производит впечатление; идут; и так еще в нескольких домах… Руки опускались при сознании бесплодности всей своей работы, и я очень обрадовалась, когда Игнатович предложил мне открыть здесь питательный пункт Красного Креста. Здесь, по крайней мере, будешь сознавать пользу работы, будешь знать, что хорошая пища – для цинготных спасение, а то – не угодно ли наблюдать за лечением таких больных, как лихорадочные, с разными туберкулезными и желудочными заболеваниями, которые, кроме пищи, требуют и лекарства, – аптека же далеко, а земский врач Игнатович нагнал почти панический страх на этих первобытных детей природы. В конце концов боишься помогать, всякая помощь вызывает только попрошайничество, опротивеет и слушать просьбы, и не является желание их удовлетворить.
11-й час… В то время, как по всей интеллигентной Руси еще не замолкли звуки празднества, – другая Россия, темная, полудикая, мирно спит в своих лачужках, с тем чтобы завтра – начать снова то же темное, полуголодное существование… Всеми силами души я ненавижу крепостное право! Ненавижу и дворянское сословие, умевшее только жить даровым трудом! Оно распадается теперь, чинное, праздное, и разоряется, несмотря ни на какие поддержки. С злобной радостью слежу я за этим историческим возмездием!
Я принадлежу к тому классу, который издавна, от дедов, унаследовал пренебрежение к дворянскому сословию; встарь – купцом они помыкали, а теперь к нему пошли на поклон. Помню рассказы, слышанные в детстве, о любви дворян к богатым купеческим невестам, и глубокое пренебрежение к тунеядству этих бар всосалось в мою кровь, теперь же вдруг всплыло с необыкновенною ясностью при виде народного бедствия, тьмы и невежества…
