Глубокоуважаемый Лев Николаевич.
Судьба устроила так, что пришлось ехать к голодающим с одною из курсисток, которая знакома с Вами, – Ждановой. Вы близки сердцу всякого мало-мальски думающего человека не столько как писатель-художник, сколько как человек, писатель-моралист, затрагивающий идеи, вечно близкие человеческому сердцу. Когда я, впервые в жизни, услыхала передачу Ваших слов не из книги, а в живой речи, – переживала странное впечатление: мне казалось, что Вы еще ближе подошли ко мне, подошли как человек с такими душевными качествами, перед которыми исчезли та застенчивость, тот страх перед неизвестностью приема, которые охватывали душу всякий раз, как на ум приходила мысль о личном свидании с Вами или о письме к Вам. И вот теперь я хочу написать Вам свои впечатления от поездки к голодающим и спросить Вашего совета относительно одного намерения.
По приезде в Казань я обратилась к г. Останкову за советом – куда ехать; жена его взяла меня и Жданову, чтобы отвезти на место. Нас направили в Лаишевский уезд, меня – в Ключищенскую волость, село Большие Меретяки, Жданову – верстах в 4 от меня, в татарскую деревню Малые Нырсы. Но мое назначение оказалось очень неудачным в смысле работы: дела мне было очень мало, так как я не заведовала столовой самостоятельно, а была дана в «помощь» батюшке, который заявил мне, что на три недели (я дольше пробыть не могла) он не находит удобным сдавать мне столовую. Оставалось или уезжать назад, или же послушаться батюшки, который заявил еще, что здесь много больных. Но и больных в двух русских и одной крещено-татарской деревне в районе батюшки оказалось не так много, чтобы не иметь свободного времени. И вот я, волей-неволей, не могла работать так, как мечтала, – весь день без отдыха, и могла посещать в свободное время те татарские деревни, в которых работала Жданова с одною курсисткою тоже из Москвы. У меня же были две русские деревни и одна крещено-татарская. Оставалось только сравнивать и изучать жизнь.
Такой бедности, такой грязи, которые господствуют в татарских деревнях, я не видывала среди русских, которые, в общем, живут сравнительно с татарами даже недурно. В с. Большие Меретяки тоже все пользовались столовыми, но в избах по большей части чистота, и бедняки живут в плохеньких избенках. Беднейшие же татары – роют землянку, покрывают ее соломенной крышей, ставят внутри печку, делают из земли нечто вроде нар, забеливают все это – и хата готова. Всюду грязь, всюду бедность; чисто азиатская страсть к украшениям, наивное любопытство дикаря. То, что в детстве мы читали в книге «Робинзон Крузо», повторялось в действительности: татары хватали нас за одежду, щупали ее, хвалили материю, в комнату входили во всякое время дня и ночи. Особенно татарки любили приходить в комнату Ж., когда мы сходились у нее: придут и, облокотясь на печку, смотрят без конца, слушая непонятный им разговор и наивно улыбаясь.
И подумаешь: 300 с лишком лет прошло со времени взятия Казани, а уровень культурного развития покоренного народа – тот же. Те же невежественные муллы, то же примитивное лечение чтением Корана, то же образование, ограничивающееся изучением кое-каких религиозных начал. Не только не заметно никакого русского влияния на некрещеных татар, но наоборот: скорее русские мужики отатариваются.
Наши правящие сферы любят хвалиться пресловутой гуманностью русской политики относительно подчиненных нам народностей. Да, мы не располониваем Польшу; но зато мы не растатариваем и татар. В результате получается, что мы не более как через 4–5 суток езды от Петербурга попадаем в Азию, Африку, к дикарям – куда угодно, только не в культурную страну! Право, нам незачем ездить в Абиссинию, в дальние путешествия – и у себя дома диковинок много! Глупо соваться нам с идеей обрусения к народам, по культуре стоящим выше нас; но если волею судьбы мы господствуем над дикими народностями, то приобщить их к свету просвещения – составляет нашу нравственную задачу. Обидно, больно при мысли, что мы истратили массу средств на то, чтобы заставить всех служащих немцев в Остзейском крае говорить по-русски, – немцев, которые несравненно культурнее нас и в глубине души ненавидят и презирают нас за эти стремления; а в татарской деревне ни один мулла не сумеет двух слов сказать правильно по-русски, и то лишь в узкоправославном духе. По крайней мере, у крещеных татар я не видала ни одной путной книги в переводе на татарский язык, даже Евангелия нет, но зато знают… об явленных иконах и отрывки из богословских молитв – вот и вся умственная пища татар, выносимая из уменья читать.
Для татар необходима русская школа, знание русского языка, знакомство с русскими писателями. Шаг в этом направлении уже сделан покойным Ильинским, но лишь для крещеных татар; для некрещеных – так и не делается ничего. А между тем надо бы начать с духовенства. Необходимо было бы требовать от муллы хорошего знания русского языка, знакомства с лучшими русскими писателями и при назначении на должность подвергать особому экзамену по этому предмету. По-русски образованный мулла не может быть таким невежественным азиатом, каким он является в настоящее время. Влияние же их на своих соплеменников огромно.
Я не имела возможности ознакомиться подробно с экономическим положением, да это и трудно было из-за незнания языка и невозможности иметь всегда переводчика. Сами татары говорили, что их наделы меньше русских, русские же мужики обвиняют татар в лености. То же повторяет Молчанов в «Новом времени» – быть может, это справедливо. Но странно обвинять нам татар
Русская земская школа в селе Б. Меретяки не имеет никакого значения и влияния на население: при ней нет библиотеки, хотя местные крестьяне не особенно бедные, – и по выходе из нее разучиваются читать, как они мне сами же сообщили. Помещения отдельного для нее нет, и она кочует из избы в избу: мирской сход с 4 р. в месяц сбавил плату до 2 р. 50 к. (с дровами), и поэтому для нее не находится порядочного помещения, а учащихся до 70 чел. В деревне Малые Нырсы тоже земская школа – в крошечной избушке, хоть и чистой, но низкой и душной. В обеих школах учителя из крестьян-крещенцев; я их не видала, так как они, окончив с экзаменами, уже давно уехали на каникулы.
Лев Николаевич! Я уехала оттуда с сознанием необходимости помощи населению не только теперь, в голодный год. Мужик русский и татарский там до того беспомощен во тьме своей, что ничего не знает, кроме земледелия. Не знает никаких ремесл, а о кустарных изделиях и помину нет. Я много раз беседовала с мужиками на эту тему, и в ответ всегда получала сожаления о прежних временах, когда и урожаи были хороши, и лесов много было… – «Ну а теперь везде все по-другому пошло, – допытывалась я у мужиков, – значит, надо же за что-нибудь другое взяться, надо ремесла…» – «Так-то оно так, да мы, сестрица, к этому не привычны… мы не умеем… – слышала я со всех сторон, – а вот в старые те годы… куды как хорошо было», – повторялась сказка про белого бычка.
И вот в результате столовые хотя и являются как плод благородного порыва, – но похожи на битье в набат, когда полдеревни сгорело. Голод 1891 года не натолкнул русское общество на серьезное исследование всех причин народного бедствия, и, оказав народу помощь столовыми, мы успокоились; опять пришла беда – мы опять за столовые. А между тем именно такой вид даровой помощи взрослому работнику, ставящий его на один уровень с детьми и неработниками, скорее дискредитирует нравственное воззрение народа на помощь. Не в голодный год надо помогать мужику, а учить его в урожайные годы, как переживать голодные. Тогда взрослый работник справился бы сам, и помощь осталась бы для неработников, детей, стариков, и в более солидных размерах, нежели теперь. Необходимо так или иначе разбить заскорузлый вековой слой невежества, дикости, азиатчины. «Что же я могу сделать?!» – спрашивала я себя с отчаянием, которое невольно охватывало душу при мысли, что ведь голод опять может повториться, – и опять те же столовые… Необходимо прежде всего – просвещение, школы с какими-нибудь ремесленными классами, – тогда легче будет учреждать в голодные годы дома трудолюбия. Школа с библиотекой может хоть немного двинуть вперед спящую мысль, расширить умственный горизонт… На все село Большие Меретяки в 500 душ только один мужик получает «Сельский вестник», в котором огромное место занимают статьи вроде: «Как чтить Николая Чудотворца?», а в соседних деревнях, конечно, и помину нет о книжке…
Обращаюсь к Вам с просьбой, не можете ли Вы оказать содействие сбору на устройство хотя бы одной хорошей школы в татарской деревне Малые Нырсы? И в Бол. Мер., и в Мал. Ныр. школы есть, надо только устроить их, получше обставить, перевести в собственное хорошее здание, завести библиотеки, фонари для чтений, а если можно будет – то и ремесленные классы. Я, конечно, не надеюсь, чтобы можно было собрать деньги на две школы, но хоть в первой деревне необходимо поднять школу и ее значение в глазах местного населения.
Если же для Вас это окажется неудобным, то не можете ли Вы посоветовать мне, как вести дело, обратиться ли еще к кому-нибудь или же напечатать письмо в газетах с просьбою о пожертвованиях? Устроение же школ можно поручить священнику села Большие Меретяки о. Григорию Петровичу Петрову, который сам мечтает о постройке для школы собственного дома и заговаривал об этом не раз. Знаю, как Вы заняты, но все-таки прошу ответа. Не о себе лично пишу я Вам, а о них, которые принадлежат к числу тех несчастных, темных, униженных, о которых Вы же сами всегда заботитесь. Какое ужасное это сознание – чувство собственного бессилия, – особенно когда оно охватывало среди работы… Руки опускались невольно, и думалось: ну, сейчас – помогаем, а потом?! уедем, – цинготные выздоровеют и… останутся теми же азиатами, среди такого же мрака невежества, дикости, до нового голодного года?!
Поймите это сознание, Вы, знаток души человеческой, и ответьте.
В настоящее время я нахожусь на Кавказе, где должна пробыть около двух месяцев, из них до 10 июля в Пятигорске и потом в Кисловодске; оттуда же поеду в Петербург. Поэтому адрес мой таков: Пятигорск, Терской области. До востребования. Елиз. Ал. Дьяконовой.
Всей душой уважающая Вас
