Мрачное и глубокое познание, познание природы, отрицающее всякие религиозные прикрытия, – человек смело подошел к завесе, отдернул ее, – все увидел, познал и… не нашел в этом ни радости, ни счастья, прежняя вера разлетелась, как дым, но и лицом к лицу с познанием – человек не удовлетворился…
До чего все старо в мире! То, отчего стреляются теперь, – сказано уже тысячелетием раньше…
Все антиномии Канта сразу выскочили из головы при известии об осуждении Дрейфуса[141].
Что теперь?! Совершилась величайшая историческая несправедливость! Позорное обвинение остается в силе… да падет на голову этих подлецов-судей вся кара земли и неба! Право, – после этого если и стоит жить, то разве лишь для того, чтобы бороться во имя торжества правосудия. И что за дело обвиненному, если его приговорили к 10 годам заключения вместо пожизненного?!
Осудить – после самоубийства Анри, после того, как были опровергнуты все показания против Дрейфуса, после официального заявления Германии, после разоблачения всех темных сторон и злодейских махинаций этого дела – осудить! Ничем иным не может быть мотивировано это осуждение, как только боязнью судей-офицеров – оправданием Дрейфуса – осудить своих генералов, «честь армии». Что должен переживать несчастный, его семья, Лабори, Деманж[142], Золя, благородный писатель, который так доверчиво и преждевременно-радостно приветствовал пересмотр? Совершенно справедливо г-жа Дрейфус говорила: радоваться еще рано!
«Новости» или лекции? Там – стенографический отчет, а тут – интуиции, субстанции, антиномии, категории… Право, я не в состоянии буду сдать экзамен, до того меня взволновало это событие, хотя из предыдущего № уже можно было предвидеть исход. И точно нарочно! До экзамена остается один день, а у меня повторен всего 21 билет из 59, причем труднейший отдел остается за флагом – весь Кант…
Вот два месяца, изо дня в день, с напряженным вниманием читаешь газеты… Неужели же правосудие остается побежденным, неужели на пороге XX столетия история Франции будет заклеймена преступлением?! Справедливость! – вот моя религия, религия справедливости! С самых ранних лет, первое, что стало выделяться в моем сознании, – была справедливость. Во имя ее я отстаивала и боролась за свое человеческое право образования; во имя ее выносила массу всевозможных неприятностей с родными, когда видела угнетение слабого сильными; во имя ее – протестовала вместе с товарищами в первой студенческой забастовке; во имя ее – отстаиваю и буду отстаивать права человеческой личности. И все, что нарушает эту справедливость, малейшее посягательство на мою богиню, нарушение священных прав ее – возмущает меня до глубины души. И теперь – как же я могу быть спокойна, когда совершилось такое вопиющее, такое безобразное нарушение всех ее начал! Нет!
Конечно, Введенскому нет никакого дела до таких рассуждений, и он с логической точки зрения прав, если поставит мне двойку. Но ведь жизнь-то построена не на одной логике.
Да, немалое требуется мужество, чтобы жить на этом свете! Я бы не прочь умереть, – с условием достоверного знания того, что меня будет ожидать после смерти. Если бы оказалось хоть на йоту лучше, чем здесь, – умерла бы с радостью, сию же минуту.
Дрейфус осужден; а тут – перед глазами программа: почему субстанцию можно назвать монадой? Что представляет собою монада??
Сегодня сдала философию. Отвечала о формулах нравственного закона – хорошо, но гораздо хуже, нежели знала на самом деле, даже на один из вопросов, касающихся гносеологии Канта, совсем не ответила. Введенский поставил 4. Он был болен и поэтому экзаменовал небрежно. К сожалению, я была лишена того спокойствия духа, которое мне необходимо для занятий… и чуть было не сказала об этом Введенскому. Стыдно было перед ним за свое незнание, но поделать с собой ничего не могу. Способности, должно быть, плохие у меня. Где та быстрота соображения, острая проницательность суждений, уменье сразу схватывать и приводить в связь однородное… где все это?.. Способности! Что они у меня есть, доказывается, впрочем, тем, что я, несмотря на сильную неврастению на первом курсе, все-таки сдала экзамены в общем на 4, на втором – на 41/2 (Скриба врет, впрочем, баллы, наверное, выше), на третьем – на 5… Мне просто смешно писать эту градацию баллов, которую Скриба предупредительно сообщил мне, едва только мы увиделись после лета. Я его и не спрашивала, но он добросовестно сообщил, что мне экзамены – разрешены, ибо у меня в общем итоге балл более 41/2 – признанного балла нашими учеными мужами для допущения к экзаменам тех дерзких, которые подали прошение без медицинского свидетельства. Как глупо, как глупо!
