Да, осуждение Дрейфуса отзывалось на моих занятиях, и теперь мне досадно за такой непростительный промах на экзамене; но… в то же время – дело Дрейфуса слишком великого значения, чтобы я не проводила драгоценных часов накануне экзамена за газетами, вместо повторения лекций. Немудрено, что, когда я шла на экзамен, – у меня вместо стройной системы был хаос, хаос знания, не приведенного в систему, от которого я сама первая отвернулась с ужасом.
Сегодня – только что сдала экзамен – бегу вниз, на столе лежат «Новости», и там защитительная речь Деманжа. Читаю ее с замиранием сердца – все окружающее как бы не существует для меня, и когда спросил кто-то – сдала ли экзамен – я даже удивилась.
На этих днях получила письмо от Ч., который пишет, что интересуется Таней, – она существо необыкновенное, оригинальное, сфинкс, влекущий к себе. Грустно даже стало, как подумаешь – до чего люди любят строить себе воображаемые существа! Утонченный, индивидуальный эгоизм, на подкладке изящных искусств – вот истинная сущность Тани, вот ее сокровенное «я». Она, правда, много выстрадала, но из этого страдания унесла не любовь к несчастным, не горечь негодования, а одно страстное желание личного счастья; желание, в сущности, вполне законное, но у нее возведенное на степень какого-то культа, утонченного до болезненности, со страшными следами надломленности. Она создана, чтобы так прожить, о чем сама говорила мне: «Я знаю, что не проживу долго, и хочу в данное время, которое мне дано судьбою, – испытать счастье». И смотря на ее наружность – я невольно молчала и не возражала ей: да, пожалуй, она долго не проживет! И она права, стремясь к наслаждению, – отчего ж? – ведь от жизни надо брать все, что она может дать. Ах, Таня, Таня! Если бы ты могла любить меня, как я тебя! если бы ты на минутку вышла из своего индивидуализма и была способна понять чью-нибудь душу, кроме своей собственной!
Нет, не суждена мне дружба ни в родственном кругу, ни в товарищеском… Несчастная странница – одинокая душа – чего же ты ищешь?!
И невольно приходит в голову сюжет для повести или рассказа… Содержанием книжки служило бы все пережитое за эти годы: знакомство с миром науки, потом – искание чего-то, неудовлетворенность, потеря веры, знакомство с Неплюевским братством, описание этого уголка, где жизнь построена на идеальных основах, наконец, – ясное сознание невозможности какой бы то ни было веры, двойственное сознание – привязанности к этим людям идеи, и невозможность вполне слиться с ними – приводящая к самоубийству над книгою Лукреция «De natura rerum». Это было бы в своем роде «Годы странствования», но не Вильгельма Мейстера, а никому не ведомой курсистки.
Мне страшно сделалось, когда я увидела, какую волю дала я своей фантазии. Еще рассказ небольшой написать – позволительно, – но чтобы потратить столько времени даром, чтобы написать нечто большее, нежели рассказец, – это уж никогда! никогда! И всего досаднее, что разыгравшаяся фантазия отрывала от занятий, от философии и уносила далеко-далеко, действительно – «в мир идей».
Если бы «вечное блаженство», о котором так твердят все религии, состояло в творчестве – о, тогда я понимаю его! Это воистину блаженство, и человек, обладающий этим блаженным даром, – блажен уже и в этой жизни.
Если б я могла написать все, что приходит в голову? Да беда в том, что все только и ограничивается игрою фантазии, а с пером в руках выходит сущий нуль.
Это значит, что я ни к чему не пригодна.
Вот и месяц прошел, а все еще не кончены экзамены. Мне даже как-то страшно думать, что уже месяц прошел: кажется, время остановилось, живешь – точно в пустом пространстве, день за днем тянутся однообразные, похожие один на другой как две капли воды – все за книгами. Я нигде не бываю, и ко мне приходят очень немногие, да и то ненадолго, так как некогда. Лето, проведенное без занятий, дало себя знать, пришлось усиленно заниматься, и каждый потерянный час очень чувствительно отзывается на ходе занятий.
4-го мы все приготовились к новой истории, но Кареев не приходил; за ним посылают, он отказывается экзаменовать, так как более уже не состоит профессором на курсах. Я в этот день долго повторяла лекции и, кончив всю программу очень поздно – около 4 часов, пошла на курсы в полном убеждении, что опоздала, что экзамен кончен, и хотела только просить профессора проэкзаменовать меня в следующий раз. Встречаю Скрибу, у самых курсов: объявляет, что экзамена… не было. Больно было услышать еще раз напоминание о потере Кареева, но я чувствовала также и некоторое облегчение, ибо слишком было бы тяжело держать экзамены, сознавая, что отвечаешь человеку, которого так… «уволили» из храма науки, которой он так честно служил. И вот, все 30 человек, сдающих экзамены, напрасно прождав несколько часов, – разошлись, а экзамен отложили до совета, который решит – у кого нам держать и «быть или не быть» экзамену.
