Мне душно, мне хочется простора, широкой деятельности. Моя натура никогда не уляжется добровольно в узкие рамки жизни, разве жизнь сама ее уложит, и это, конечно, вероятно. «И погромче нас были витии», а ты чего носишься с широкими планами, вечно думаешь о больших задачах!
Весь день сегодня в беготне. Все наши разъезжаются с каждым днем, дело же с адресами Гревсу и Карееву стоит, и я написала решительное письмо к Д-аш, заявив, что все хлопоты относительно художественной стороны обоих адресов могу взять на себя и найду художника. Где, какого? – я еще не знала, но знала, что найду, так как надо найти.
У меня уже раньше сложился в голове проект адреса Карееву, сегодня передала его кому следует и побежала искать художника.
Сейчас только что вернулась с товарищеской вечеринки… Что же написать?
Собралось нас человек 40. Прежде мы с трудом помещались в маленьких аудиториях, теперь же – совершенно свободно в ботаническом кабинете: исключенные – партия «крайних» – в большинстве не пришли, и вот «обломки» собрались здесь в последний раз. Речей не говорили. Я сначала намеревалась сказать о женском вопросе, о курсах, о нашей обязанности всегда и всюду являться защитницами и поборницами прав женщины, но когда пришла и увидела общее настроение – решила не говорить ничего. Вечеринка носила действительно простой, симпатичный, с виду совсем задушевный характер.
Мы собрались вместе – в последний раз. Я немного отвлекала себя от грустных мыслей тем, что собирала подписи для адресов, но скоро это было кончено, и… я осталась одна. Все собравшиеся – за исключением двух – были мне симпатичны, к ним я чувствовала дружеское, хорошее отношение, но… душевной связи не было. Одиночество развило во мне глубину чувства, вдумчивость и поэтому большие требования к людям, бо́льшие, нежели они могут дать.
Но я уже привыкла не думать о своем «я», и теперь мне все-таки хотелось произнести страстную речь «к товарищам», победить их силою своего слова… и вдруг насмешливый скептицизм шепнул мне в ухо: будто и впрямь можно? – в несколько минут людей вновь не воспитаешь, и если им покажется страстность – фразами, а женский вопрос их интересует не так глубоко, как тебя, – то стоит ли тратить слова зря?.. И какая-то смутная уверенность говорила во мне, что я когда-нибудь непременно это скажу, не устно – так в печати, и они, мои товарки, все-таки услышат о моих мнениях.
Да, будь у меня литературные способности – это мне доставляло бы большое нравственное утешение в моем одиночестве. Во мне уже нет острой, щемящей тоски, мучившей меня последние годы жизни дома и на курсах; острое неврастеническое состояние, очевидно, немного улеглось; мне физически лучше, и я отношусь к своему одиночеству трезво и спокойно ясно. И как опытный анатом произвожу я теперь вскрытие своей души…
Первые годы моей молодости прошли в тяжкой нравственной и физической неволе, последующие – тоже не принесли мне счастливого настроения, сознания полного, глубокого нравственного и умственного удовлетворения, чудной гармонии ума и сердца, – что ж, могу ли я из-за этого со злобою смотреть на мир? – И с грустной улыбкой смотря на окружающих, я думала: твое «я» так ничтожно в сравнении с великим мировым целым, – ты такая маленькая частица его. Вот почему в единении лежит сила: она малых в отдельности соединяет в одну большую величину. Великие умы и в одиночестве велики сами по себе.
Эти грустные мысли лишили меня возможности подходить к тем группам, где шли веселые разговоры, – таких, впрочем, было немного, и я, по старой памяти, решила беседовать с Д-ди. Вскоре Д-аш прервала общий разговор, предложив чокнуться с теми, которые скоро уезжают; их нашлось девять человек, – преподавательницы гимназий, на частные места или домой. Вина, конечно, не было, смеясь чокнулись стаканами чая. После затеяли пение, оно удалось плохо, но все же слушали. Товарищи уже незаметно расходились, осталось человек 20. Д-аш опять позвонила и произнесла небольшую речь, отчаянно путаясь в словах, о том, что мы, собравшись здесь, все же не относимся дурно к «известной партии», не пожелавшей в большинстве быть с нами, и поминаем добрым словом Б. (кассиршу), К. и С. (бывших депутаток, исключенных без права поступления). Все молчали, только одна заплакала, отвернувшись к шкафу… Мне вдруг вспомнилась Надя «Бибиша», теперь – учительница в школе. Милая, хорошая девушка, с душою честною и открытою; четыре года назад мы в этот день все мирно сидели под общей кровлей интерната, не предчувствуя, как печально будет наше вступление в жизнь.
