Нравится мне также и внутренность английских домов, их комфорт, то уменье, с каким англичанин умел устроить свое помещение. В их комнатах нет французской пестроты, они не заставлены мебелью, как в Париже, – повернуться негде, из боязни, чтобы не опрокинуть столик с какими-нибудь bibelots. Они высоки, светлы, просторны и убраны, если можно так выразиться, с спокойным, благородным изяществом. Камины больше и уютнее французских. Они пока еще не топятся; но по одному внешнему виду можно себе представить, – до чего хороши они в длинные зимние вечера, когда вся семья собирается около огня.
Английский камин – это такая же поэзия домашнего очага, как у нас самовар. Недаром поэты воспевают его…
Принято почему-то считать англичан неспособными понимать поэзию, искусство… Какая ошибка! Да, они обладают очень своеобразной артистической жилкой: уменьем устраивать свое жилище. И их практичность сделала это уменье народным, распространило его на рабочие классы. Характерно, что Вильям Моррис и Джон Рёскин – эти апостолы религии красоты, старавшиеся распространить ее, сделать доступной для масс, – были англичане.
Я мало ценю роскошные художественные французские салоны в разных стилях, раз они доступны массе.
А здесь – рабочий живет в чистом домике, устроенном так разумно и уютно, что любой русский столичный интеллигент может позавидовать ему в удобстве.
Англичане у себя на острове создали своеобразную моду – носят белые пикейные платья, живописные шляпы с широкими полями и перьями и еще какие-то очень красивые и оригинальные, каких на континенте не носят: газовые оборки, пришитые к соломенной тулье, обрамляют лицо и образуют как бы вроде капора. Такие шляпы очень идут к юным лицам, обрамленным локонами.
Я всегда любила белый цвет и шляпы с большими полями. Также и спорт. И моя любовь к лодке, к плаванию – немало возмущала мать. А велосипед я могла купить себе, только когда была совершеннолетняя. Такая, ничем не объяснимая любовь к спорту окончательно потеряла меня в глазах матери.
Я столько перенесла от непонимания окружающими моих склонностей – и теперь наслаждаюсь сознанием, что то, что далось мне с таким трудом, здесь – достояние всякой женщины чуть не с детства.
А как хороши английские парки! Это, пожалуй, самое лучшее, что я видела в Лондоне. У нас, в России, природа в городах точно торт – разрезана и аккуратно расположена по кусочкам. Немудрено, что для сохранения их в приличном виде «по траве ходить, деревья ломать, цветы рвать и собак водить – строго воспрещается».
А здесь – все идут в громадные парки, как к себе в дом, располагаются, где хотят; завтракают, читают, спят на лоне природы… С непривычки я сначала все озиралась кругом: казалось, вот-вот вырастет знакомая фигура блюстителя порядка и внушительно произнесет: «ходить по траве не приказано».
Англичан можно не любить, но им нельзя не удивляться. Есть в этой нации какая-то железная энергия – сила, которой нам недостает.
Когда подумаешь, что́ сделано на этих островах, на пространстве меньшем двух-трех наших губерний, – только тогда представишь себе ясно, до какой степени интенсивна здесь жизнь и насколько она у нас экспансивна.
Национальный характер англичан – прямое следствие географического положения страны. И поэтому мне положительно смешно слушать выражения порицания их эгоизму, гордости и пр. Очевидно, у нас в обществе еще мало распространены знания о влиянии географического положения на характер жителей. Чем они виноваты, что природой отделены от остальной Европы, что у них необыкновенно предприимчивый дух, практичность? И если бы мы были на месте англичан и при своей изолированности создали бы то же, что они, – неужели и в нас не развилось бы то же гордое домосознание?
Страшно устала…
Сколько уже дней прошло, как я здесь… если б получить письмо от него?
Но как, но что могу я написать ему? – как врачу, конечно, – хотя и чувствую себя хорошо. Но иначе нельзя… и вот я пишу.
Мсье.
Это выше моих сил, я больше не могу. Знаю, что не должна вам писать, – я знаю это, – но эта мука побеждает все: гордость, самолюбие, мне кажется, что мне ничего не осталось, ничего, кроме этого ужасного состояния, единственным верным средством от которого является смерть. Она меня не страшит, но впереди ждет неизвестность. «Где я найду теперь силы жить и как мне пережить этот день смерти?» Никто не смог ответить на этот вопрос Ницше, кто ответит мне?
Это еще ничего не значит, что я ему написала: это только так. Я веду теперь такую деятельную жизнь; жаль только, что успехи в английском языке подвигаются медленно, так как, когда мой знакомый свободен и приходит ко мне, – мы говорим по-русски, остальное же время осматриваю Лондон одна. Практики в языке слишком мало…
Сегодня утром увидела я на столе белый конвертик с изящным почерком… Какое счастье держать его в руках, какое страдание читать письмо, которое в нем лежит!
