Валентин Федорович Булгаков (1886–1966), сын чиновника из города Кузнецка, поступил на историко-филологический факультет Московского университета, однако в 1910 году бросил учебу и, будучи последователем Толстого, начал работать у него секретарем, став, таким образом, свидетелем самого драматичного (и последнего) года в его жизни. После смерти Толстого Булгаков по просьбе Софьи Андреевны помогал ей разбирать рукописи писателя, а затем несколько лет управлял музеем Толстого в Москве. Однако его активное участие в Комитете помощи голодающим в 1921 году привело к аресту и высылке из России на «философском пароходе».В эмиграции, в Праге, он возглавил Союз русских писателей, помогал Марине Цветаевой. В 1941 году Булгаков был отправлен в баварский концлагерь Вайсенбург, откуда, после освобождения в 1945-м, вернулся в Прагу, а затем, в 1948 году, в СССР, где в течение почти двадцати лет был хранителем музея-усадьбы в Ясной Поляне.Первое издание дневника под названием «У Л.Н.Толстого в последний год его жизни» вышло в свет в 1911 году, но так как большинство действующих лиц были еще живы, то дневник был издан в сильно сокращенном виде. В 1920 году вышло расширенное издание, но некоторые умолчания и сокращения всё же еще оставались; и, наконец, полный текст дневника увидел свет лишь в 1957-м.
Текст публикуются по изданию:
© Владислав Артемов, наследник, 2017
© «Захаров», 2017
Я познакомился с Львом Николаевичем Толстым 23 августа 1907 года, в бытность мою студентом историко-филологического факультета Московского университета, при переходе с первого курса на второй. Затем я посетил Льва Николаевича в 1908 и в 1909 годах. В последний раз, 23 декабря 1909 года, я привез в Ясную Поляну рукопись составленного мною систематического изложения мировоззрения Толстого. У самого Льва Николаевича отношение к отдельным вопросам показано в специальных трудах. Скажем, вопрос о социальном неравенстве – в книге «Так что же нам делать?», вопрос об искусстве – в книге «Что такое искусство?», рабочий вопрос – в «Рабстве нашего времени» и т. д. В «систему», изложенную в одном основном сочинении, Лев Николаевич своих взглядов не сводил и сводить отказывался. «Если это будет нужно людям, – говорил он, – то пусть они сделают это сами».
Меня, как студента философской группы историко-филологического факультета, заинтересовала как раз эта задача, и я ее выполнил в книге «Христианская этика. Систематические очерки мировоззрения Л.Н.Толстого». Лев Николаевич помог мне в самом процессе моей работы. Именно когда мне понадобилось изложить взгляд Толстого на науку и образование и я не нашел достаточных материалов в печатных источниках, Толстой написал особую большую статью «О воспитании».
В декабре 1909 года Лев Николаевич прочел мою работу, одобрил ее и впоследствии снабдил небольшим предисловием, с которым она была дважды издана в Москве (в 1917 и 1919 годах), а также переведена на болгарский и французский языки.
При свидании со мной в Ясной Поляне в 1909 году Лев Николаевич посоветовал мне показать мою работу В.Г.Черткову, занимавшемуся издательской деятельностью.
С письмом Льва Николаевича, рекомендовавшим меня и мою работу Черткову, я посетил последнего в имении Крёкшино под Москвой. Чертков же, познакомившись с письмом Толстого и с моей работой, нашел возможным порекомендовать меня Льву Николаевичу в качестве личного секретаря.
Дело в том, что как раз незадолго перед тем, в августе 1909 года, в Ясной Поляне был арестован и сослан на два года в Пермскую губернию секретарь Толстого Н.Н.Гусев. Ему вменялась в вину рассылка по почте запрещенных цензурой сочинений Толстого. Лев Николаевич остался без «помощника» (как называл он своих секретарей). Ему помогала до известной степени его младшая дочь Александра Львовна, но помощь эта ограничивалась, главным образом, перепиской черновиков и была недостаточна. Нужен был человек, который был бы знаком с мировоззрением Толстого и мог бы самостоятельно отвечать на письма по религиозным и философским вопросам.
Кроме того, Льву Николаевичу требовалась подчас и более сложная помощь в любимой работе его последних лет – составлении сборников мыслей, излагающих его жизнепонимание. И для этой работы нужен был еще один, более опытный сотрудник. Книга моя, по-видимому, убедила Черткова, что меня можно привлечь для такого сотрудничества.
Списавшись с Толстым, Чертков через несколько дней передал мне приглашение приехать в Ясную Поляну.
– Согласны вы на это? – спросил он.
Разумеется, я был не только согласен, но совершенно счастлив получить возможность постоянной близости с человеком, к которому не мог относиться иначе, как с величайшим преклонением и любовью.
– Но вам придется жить сначала не в Ясной Поляне, а за три версты от нее, на нашем хуторе Телятинки. Там живет сейчас наш управляющий, молодой человек из крестьян, и еще двое-трое лиц. Из Телятинок вы можете хоть каждый день ездить в Ясную поляну и брать от Льва Николаевича работу, – добавил Чертков.
Имелось одно деликатное обстоятельство, препятствовавшее тому, чтобы я сразу поселился в Ясной Поляне: это ревнивое отношение младшей дочери Толстого к появлению новых людей и особенно новых «помощников» отца в доме. От такого ревнивого чувства Александра Львовна, оказывается, была не свободна и по отношению к Н.Н.Гусеву. Так как у меня никаких «завоевательных» планов не было и я мечтал только в той или иной мере быть полезным Льву Николаевичу, то я нисколько не возражал и против того, чтобы поселиться в самых скромных условиях, в Телятинках.
Не удивился я тогда и просьбе Черткова посылать ему копии моих дневниковых записей, если я их буду вести, что он находил весьма желательным. Естественно, что административно высланный из Тульской губернии и лишенный возможности поддерживать личное общение с Толстым Чертков должен был особенно ценить любую письменную информацию о жизни в яснополянском доме.
