Когда я вышла из каюты и встретилась с бортинженером, я поняла, что командир достиг успеха в попытке выставить меня сумасшедшей. Конечно, мистер Гюнтер прямо не говорил, кем меня считает, но особая заботливость и даже деликатность, проскальзывавшие в обращении ко мне, ясно на это указывали. Если бы такое отношение друг к другу было общепринято между людьми, то жить на свете стало бы легко и приятно, но поскольку чуткость принято проявлять лишь к больным, то мне, понятно, это не понравилось.
— Как вы себя чувствуете, мисс? — спросил мистер Уэнрайт, следуя своей тактике.
— Прекрасно, сэр, — ответила я. — А вы?
Нездоровье не входило в планы командира, и он промолчал.
— Мистер Гюнтер, — обратился он к немцу. — Вам вновь придётся дежурить на кухне.
— Есть, сэр! — отозвался бортинженер.
По-моему, он был бы опечален, если бы туда послали кого-то ещё.
Проследив взглядом за удалившимся немцем, командир повернулся к первому штурману.
— У вас всё готово для отлёта, мистер Форстер? — спросил он.
— Да, сэр. Завтра я попрошу мисс Павлову ввести данные в компьютер.
Я уже настолько привыкла к англичанину, что уловила на его бесстрастном лице скользнувшую при этих словах тень.
До завтрака новостей не было. Мы с мистером Форстером привычно сходили в столовую, где я впервые осознала разницу между машиной, пусть и с обширной программой, и хорошим поваром. Вчера я вообще почти не могла есть, а сегодня обнаружила, что мистер Георгадзе успел меня избаловать и привить вкус к отлично приготовленным блюдам. Машине не хватало индивидуальности и той особой фантазии, свойственной лишь мастерам, которая делает из обычного омлета шедевр кулинарного искусства.
Странно рассуждать о еде, когда погибло столько человек и, в том числе, сам повар, но пусть это будет надгробным словом талантливому мастеру. Уверена, что мистер Георгадзе оценил бы его.
Когда мы вернулись в рубку, командир сообщил, что мистера Георгадзе и мисс Яниковскую убил конголезец.
— Как это выяснили, сэр? — спросил первый штурман.
— Он уже не владел собой, — обычным своим ровным голосом объяснил мистер Уэнрайт. — Сегодня утром он попытался напасть на мисс Тейлор, но его обезвредили.
Как ни неприятно мне было обращаться к нему, но я не выдержала:
— Она не пострадала, сэр?
— Нет.
— А он жив?
— Да, мисс. Он изолирован. Так же как мистер Биной, чьё состояние признано опасным.
— Как себя чувствуют мисс Лунге и мистер Карушанов, сэр?
— Плохо.
— Дата и время взлёта не меняются, сэр? — спросил первый штурман.
— Я решу это позже. Возможно, мы улетим отсюда уже завтра.
Когда командир вернулся в рубку, он сообщил, что я могу считать себя свободной до двенадцати часов. У меня была мысль заняться своей теорией, но я как раз вступила в фазу механической работы, а сначала это кажется на редкость непривлекательным делом. Потом уже монотонный ввод данных и получение решения затягивают и представляются не лишёнными отупляющей привлекательности, но прежде надо преодолеть барьер сильного нежелания заниматься этой нудной работой. Я решила, что моя нервная система нуждается в покое, не стала её дополнительно травмировать и ушла к себе дочитать интересный роман. Сейчас книга уже дочитана, а я решила написать о событиях первой половины дня.
Не понимаю, какие цели преследует командир, ускоряя отлёт. Если бы не опасение, что нам грозит беда, я бы приветствовала это решение.
17 февраля
Вчера у меня не было возможности вести свой дневник, но теперь у меня, наверное, появится для этого много времени. Наконец-то я поняла, что сошла с ума, заразившись манией преследования. Отныне мой дневник будет представлять особую ценность, потому что записки сумасшедших всегда пишут писатели, а записок настоящих сумасшедших, наверное, немного. Мою историю болезни можно проследить подробно, день за днём, потому что я сама её записывала. Если Державин вернётся из экспедиции живым и здоровым, он включит мой дневник в свой психиатрический архив, но меня к тому времени, наверное, уже не будет, ведь если виновница моей болезни бесовская планета, то моё нервное напряжение будет всё усиливаться, пока сердце не разобьётся от ужаса. В первый раз я вообразила, что мистер Уэнрайт хочет меня убить, одиннадцатого февраля. Пятнадцатого февраля мне показалось, что на меня дважды покушались, а вчера я уже вовсю боролась с убийцей, и, если бы не постороннее вмешательство, мой преступник, наверное, нападал бы на меня снова и снова. Сейчас очень рано и до обычного гудка больше трёх часов, так что у меня есть время описать вчерашний день. Это развлечёт меня. Не знаю, позволят ли мне покидать каюту (пока она заперта снаружи). Мне кажется, что я не представляю опасности, но всё зависит от командира. Пока я не ощущаю в себе никаких симптомов сумасшествия, но ведь ни один безумный не скажет о себе, что его мозг болен.
Итак, вчерашний день, точнее, вторая его половина.
