Чрезмерная опека командира показалась мне сначала обременительной, однако, когда мы проходили по пустому коридору до памятного угла, я мысленно уже не возражала против сопровождения. Удивило меня вначале также и то, что мистер Уэнрайт даже в обед, когда я по всем законам должна сидеть за одним столом с пассажирами, умудрился сделать так, что я их не вижу, но потом сообразила, что так он обеспечивает себе возможность меня не встречать. Не знаю, может, с исчезновением непосредственной опасности в лице командира-убийцы, я становлюсь беспечна, но мне кажется, что такие предосторожности излишни. Кто может напасть на меня днём, когда учёные друг у друга под наблюдением? Вот ночью я не рискнула бы выйти из каюты ни за какие блага.
Вчера я забыла записать, что поздно вечером по коридору между каютами вновь кто-то ходил. Не знаю, кто это может быть и не сообщить ли об этом командиру. Неуютно и тревожно становится на душе, когда я думаю, что в нашем отсеке нас осталось лишь четверо, причём один постоянно в рубке. Мне вновь не назначили ночных вахт, а на этом корабле, полном убийц и убитых, дежурить ночью, наверное, очень неприятно.
19 февраля
При нынешних обстоятельствах самая лучшая новость — это полное отсутствие новостей. День прошёл на редкость спокойно. В рубке я всё больше одна, потому что в мои часы дежурства у командира и бортинженера много дел, которые надо выполнить вне рубки. Помимо ежедневного обхода корабля, дежурства в столовой мистера Гюнтера и выяснения обстановки у пассажиров мистера Уэнрайта, им надо отдохнуть перед ночными вахтами. Скучать мне особенно некогда, потому что долгие беседы у нас вообще не приняты, а помимо обязательной работы я продолжаю обосновывать свою теорию. Единственно, чего мне не хватает, так это Броськи. Сегодня из кухни принесли другой графин довольно примитивной формы, выдающей бездарность его творца, но что мне до этого уродливого сосуда? Если бы по его стенке карабкалась Броська, я примирилась бы с его внешним видом, но прицепить к нему обезьянку почему-то не догадались.
Вот тут начинается самое интересное. Было как раз моё утреннее дежурство, когда в дверь рубки постучали и бодрый голос возвестил, что пришёл бортинженер. Я открыла и мистер Гюнтер торжественно поставил на Броськин стол найденное в кухне убожество.
— Вот, мисс! — гордо возвестил он. — Чтобы было чем защищаться. И не стесняйтесь его бить, потому что в запасе имеются ещё два. Я скажу, когда надо остановиться.
Командир, зашедший зачем-то в рубку, тотчас же вышел, оставив нас одних, а мне очень захотелось испробовать на немце им же принесённое оружие самозащиты. Я до сих пор горюю по Броське, а он изволит насмехаться.
— Спасибо, сэр, вы очень предупредительны. А нет среди тех двух графинов такого, какой разбился?
— Нет. Тот графин принёс мистер Уэнрайт. Редкая, говорят, вещь, но вы нашли ей хорошее применение. Закройте за мной дверь, мисс.
Я машинально заперла дверь и задумалась. Для меня было открытием, что сухарь-англичанин принёс сюда такой изящный графин. Зная его, я бы не удивилась, если бы он принёс нечто прямолинейное, с чёткими простыми линиями и геометрическим рисунком, но командир выбрал интересный по форме и необычный по рисунку графин с очаровательной обезьянкой. А я эту обезьянку разбила. Конечно, любой мог бы её разбить, потому что и немец опрокидывал графин, правда, удачно, однако разбила всё-таки я. Не будь этого, неизвестно, что бы со мной сделал мистер Форстер, но теперь, когда наш поединок отошёл в прошлое, я с новой силой пожалела о Броське. Дело непоправимое и перед командиром неудобно, ведь бортинженер сказал, что графин был редкой вещью, наверное, старинной, доставшейся по наследству, прошлого ещё века. А может, он потому и принёс его сюда, что доставшаяся по наследству вещь не отвечала его вкусам, возможно, и неплохим, но иным?
Когда после завтрака мы с бортинженером возвращались в рубку, я его спросила:
— Мистер Гюнтер, вы не знаете, кто поздно вечером ходит по коридору?
Немец беспокойно замигал.
— Вам не о чем тревожиться, мисс, — заверил он. — Это не посторонний.
— В таком случае, кто и зачем?
Мистеру Гюнтеру было очень неловко, и он ускорил было шаг, чтобы поскорее добраться до рубки и не успеть ответить, но я его удержала.
— Нет, сэр, сначала ответьте на мой вопрос.
Немец, олицетворявший все земные скорби (как ни старался он перенять у командира бесстрастие), вздохнул.
— Это мистер Уэнрайт проверяет, чтобы каюты были заперты. Он стал это делать после убийства мисс Хаббард.
Знала бы я, в чём дело, я бы не дрожала от страха, прислушиваясь к приближающимся тихим шагам. Но я тогда подозревала командира во всех смертных грехах, так что вряд ли простое объяснение мистера Гюнтера меня бы успокоило. Я бы лишь заподозрила своего убийцу в новых коварных замыслах. Разве могла я поверить, что он печётся о моей безопасности?
