– Я в норме, – я сжимаю в руке край шторы, словно этот кусочек ткани способен вытянуть меня из омута нежелательного полуночного разговора.
– Просто… ты не звонишь. Я хотел узнать, все ли у тебя в порядке.
Серьезно? Да какое ему дело, мать его?! Все внутри закипает, но я не даю эмоциям выхода.
– Я была немного занята. Учеба и все такое. Сам понимаешь.
– Угу.
– Ну а ты? Как твои дела? – нехотя спрашиваю я, уже готовая получить стандартное «нормально» в ответ.
– Да все… по-старому, – отвечает он, – Ты не планируешь приехать в ближайшее время?
– Не особо, – растерянно говорю я, крайне удивленная таким внезапным вопросом, – А что?
– Да так. Давно не виделись, и я… ну… немного… в общем… скучаю.
От удивления я теряю нижнюю челюсть. Что он только что сказал? Я теряюсь, моя комната вдруг становится бермудским треугольником для моих спутанных мыслей.
– Оу, ну…, – а мы с отцом определенно похожи, когда дело доходит до выражения своих чувств и мыслей, – Я тоже, пап. Я посмотрю, что можно будет сделать. Если в ближайшее время я буду не так загружена учебой, я обязательно выберусь домой на выходные.
– Да, будет здорово, – я слышу в его голосе легкую улыбку, и это еще больше потрясает меня, – Прости за поздний звонок. Просто не мог уснуть, хотел узнать, все ли в порядке.
– Ничего, я еще не ложилась.
– Среди недели? Поймала дух студенческого бунтарства?
Я смеюсь, и папа подхватывает мой смех. Он удивляет меня все больше с каждой минутой. Я уже и не помню, когда в последний раз слышала его смех.
– Но я все же пойду спать, ладно?
– Конечно, дочь, – уже серьезно отвечает он.
– Я… еще позвоню тебе, – неожиданно для самой себя выдаю я.
– Конечно. В любое время, – папа глубоко вздыхает, – Спокойной ночи.
– И тебе тоже. Пока.
Я кладу трубку, а затем понимаю, что на моих губах застыла улыбка. Как же мне все мое детство не хватало его. Я бы забыла все свои обиды, если бы он почаще пересиливал себя, свою гордость, горечь, и просто говорил со мной. Даже вот так, как сейчас. Даже пять минут. Этого было бы уже достаточно для того, чтобы растопить мое раненное еще в детстве сердечко.
Улыбка медленно сползает с лица, когда мой взгляд падает на могучий ствол растущего через дорогу от нашего дома дуба, а точнее на силуэт мужчины, скрывающегося за деревом. Словно почувствовав, что я сосредоточила на нем все свое внимание, он мгновенно полностью скрывается за деревом.
Черт. Он смотрел прямо сюда. Меня прошибает холодная дрожь, мозг дает вязкие сигналы занемевшему телу, но все бесполезно, я будто приросла к месту.
– Софи? Ты идешь спать? – я даже не услышала, как Лили вышла из ванной, – Что там?
– Ничего, – я мгновенно прихожу в себя, хотя жутковатые импульсы все еще простреливают мое сознание, – Ничего, просто разговаривала с папой по телефону. Уже действительно очень поздно. Нужно спать.
Лили разглядывает мое побледневшее лицо, но, в конце концов, видимо решает не допытываться. Она ныряет под одеяло, а я, одержимая параноидальными мыслями, вызванными увиденным, по десять раз проверяю, закрыты ли окна и дверь.
Когда я, наконец, успокаиваюсь и убеждаю себя, что это просто один из пьяных в стельку студентов, я безнадежно путаюсь в сетях сна. Откуда-то из глубины моего сознания звучит фраза:
Глава 12
Остаток недели проходит вполне спокойно и даже немного вяло. Студенты начинают входить в колею, набираясь терпения на ежедневную каторгу в виде многочасовых скучных лекций.
Я стойко выдерживаю занятия, на которых мое внимание машинально рассеивается в мыслях, уносящих меня куда-то вдаль, в мечты о чем-то нежном, теплом и воздушном, но таком недосягаемом. Каждый день, заходя в класс по вокалу, я с горечью вспоминаю о том, какой счастливой меня раньше делали часы, проведенные здесь. Часы? Да для меня это время пролетало как единый миг. Моя уверенность в себе сильно пошатнулась. Даже и не думала, что все может так кардинально измениться за каких-то пару дней. В казавшихся мне раньше восхищенными взглядах однокурсников я четко вижу насмешливые отблески осуждения. Мистер Хайнц плавно спустился с моего пьедестала лучшего преподавателя в мире, ведь теперь в моем сознании рядом с его образом враждебно мелькают сиреневые локоны.
На следующий же день после вечеринки я четко решаю для себя, что просто обязана извиниться перед Ханной. Однако на уроке вокала я застаю ее в крайне мрачном и отрешенном настроении. Она сидит в полном одиночестве, обхватив себя руками и задумчиво глядя в окно. Я лишь на секунду ловлю ее взгляд, но сразу же замечаю в нем оттенки горечи. Она словно посылает окружающим импульсы о том, что не хочет, чтобы ее кто-то беспокоил. Всю неделю она была молчалива. Ей удавалось слиться с обстановкой настолько, что все остальные студенты и вовсе забывали об ее присутствии.
Но не я.
