Пауэлл не понимал. Он не понимал, что всегда и везде одной из главных целей политического террора является принуждение властей к репрессивным мерам, ужесточающимся раз от раза, так что часть населения отворачивается от властей и начинает с симпатией смотреть на террористов. Другая цель – пробуждать беспокойство, разрушая у населения чувство защищенности и веру в непобедимость правительства. Пока Пауэлл говорил, становилось все более и более очевидно, что он консерватор, а не революционер. Оказывается, он считал, что целью Организации было вынудить Систему провести определенные реформы, тогда как на самом деле мы все стремимся разрушить Систему, стереть ее с лица земли и построить на ее месте что-то совершенно другое, ничем на нее не похожее. Он противостоял Системе, потому что она заставляла его платить слишком большие налоги. (У него был магазин скобяных товаров, прежде чем ему пришлось уйти в подполье.) Он противостоял Системе вседозволенности для Не, потому что преступления и бунты не способствуют торговле. Он противостоял Системе конфискации оружия, потому что не мог обойтись без револьвера для собственной защиты. У него была мотивация либерала, замкнутого на себе индивидуума, для которого главный вред от правительства – ограничение свободного предпринимательства. Кто-то задал ему вопрос, неужели он забыл то, что
Организация повторяет постоянно – наша борьба должна защитить будущее нашей расы, а свобода отдельного гражданина подчинена этой всеобъемлющей цели? И он с раздражением ответил, что жестокие меры, предпринимаемые Организацией, не имеют ничего общего ни со свободой расы, ни со свободой отдельного человека. По его ответу стало ясно, что он, в сущности, не понимает, ради чего мы стараемся. Его собственное начальное оправдание насильственных мер, предпринимаемых против Системы, базировалось на наивной вере, что с Божьей помощью мы не замедлим показать ублюдкам кузькину мать! Когда же Система не развалилась, а наоборот, еще крепче завинтила винты, он решил, будто наша политика террора добивается обратного результата. Ему было невозможно принять тот факт, что путь к нашей цели не поворачивает назад к давнему рубежу в нашей истории, а пробивается через настоящее и устремляется в будущее – что это мы выбираем направление, а не Система. Пока мы не вырвем из рук Системы руль и не выкинем ее самое, корабль нашей страны будет опасно крениться. Останавливаться нельзя и поворачивать назад тоже. Поскольку мы уже среди скал и отмелей, нам приходится нелегко и будет еще хуже, пока мы не выйдем на открытое пространство. Наверно, он был прав насчет нашей неправильной тактики: раньше или позже мы получим ответ на вопрос об отношении к нам людей. Однако его мысли в целом были чужды нам, его ориентиры не совпадали с нашими. Слушая Пауэлла, я вспомнил писателя конца XIX столетия Брукса Адамса с его разделением человеческой расы на два класса: духовный и материальный. Пауэлл был представителем материального класса.
Для Пауэлла не имели никакого значения идеологии, конечные цели, фундаментальные противоречия между устремлениями Системы и нашими устремлениями. Философия Организации была для него не более чем идеологической листовкой ради завлекания к нам новых членов. В нашей борьбе с Системой он видел борьбу за власть и ничего больше. Если мы не можем побить Систему, значит, нужно добиваться компромисса.
Интересно, сколько еще членов Организации думают таким же образом, и мне стало страшно. Мы слишком быстро выросли. У нас не было достаточно времени, чтобы пробудить во всех товарищах, по сути, религиозное отношение к нашей цели и к нашим доктринам, которое не допустило бы к нам Пауэлла. Увы, у нас не было выбора насчет решения судьбы Пауэлла. И дело не только в его не желании считаться с нашими взглядами, но и в том, что он показал себя совершенно ненадежным. Чтобы один из нас – да еще руководитель – открыто говорил с товарищами о компромиссе с Системой, с которой мы едва начали войну… Был только один способ разрешить ситуацию. Шестеро мужчин сложили спички, и трое, включая меня, стали палаческой командой. Когда до Пауэлла дошло, что его собираются убить, он попытался вырваться. Мы связали ему руки и ноги, а потом нам пришлось закрыть ему рот, когда он начал кричать. Потом мы отвезли его километров за десять к югу от Вашингтона, застрелили и закопали.
Домой я вернулся вскоре после полуночи, но заснуть не мог. Мне очень, очень плохо.
Сегодня вечером опять суп с хлебом, да и этого маловато. Деньги почти все вышли, а от ВПШ опять ничего. Если через пару дней ничего не изменится, нам опять придется идти на вооруженный грабеж – неприятная перспектива.
