Сегодня у нас был Генри, и я узнал кое-какие подробности о нападении на Капитолий в понедельник. В акции участвовали всего три человека: сам Генри, помощник, который принес разобранный миномет и снаряды на заранее выбранное место в роще и все там устроил, да еще девушка, которая с маленьким передатчиком расположилась в парке в нескольких кварталах от Капитолия и координировала стрельбу. По радио она передавала данные помощнику Генри, пока сам Генри засовывал снаряды в орудие. Насколько я видел, прицеливался он почти идеально. Они использовали все 81-миллиметровые снаряды, которые мы украли месяц назад в Абердине, и Генри хотел знать, могу ли я пополнить их запас. Я объяснил ему, какую трудную задачу он ставит передо мной. Бомбы мы делать умеем – даже самые заковыристые. А снаряды – дело другое. С нашими теперешними возможностями такое не потянуть. То, что я мог бы создать, было бы весьма грубой подделкой, да и вряд ли эффективной. Нам надо совершить еще один налет на арсенал, пусть даже это рискованно, прежде чем вновь заговорит наш миномет. Кроме того, я рассказал Генри о довольно большом количестве относительно мелких бомбардировок, происходивших в последние два-три дня. Их было больше сотни в разных местах, включая четыре в Вашингтоне, и они насторожили меня по нескольким причинам, в основном, из-за специфического выбора цели – банки, войсковые склады, акционерные общества, а также из-за очевидно любительской подготовки акций. На каждую взорвавшуюся бомбу полицейские нашли по крайней мере одну не взорвавшуюся. Генри подтвердил мои опасения: бомбардировки во всяком случае, в нашем округе – не имеют никакого отношения к Организации. Это было интересно. Похоже, сами того не желая, мы вызвали к жизни тайных анархистов – или Бог знает кого, – прятавшихся в нашей тени. Естественно, средства массовой информации приписали все нам – что было неприятно из-за любительской работы наших последователей, однако их вылазки, наверно, надо было расценивать как добрый знак хотя бы потому, что тайной полиции теперь было, кем заняться, кроме нас, и мы могли свободно вздохнуть.
