А после Хьюстона были Уилмингтон, потом Провиденс, потом Расин. Акции стали более редкими, чем прежде, зато намного – намного мощнее. Мы поняли, что революция вошла в новую и более решительную фазу. Об этом я еще напишу позже. Прошлой ночью была проведена самая важная для узников Форт-Бельвуар акция. Незадолго до полуночи, как всегда, два зелено-коричневых автобуса остановились перед воротами тюрьмы. Обычно они привозили ночную смену, примерно шестидесяти полицейских и увозили вечернюю смену. На сей раз все было иначе. Первая мысль о налете пришла мне в голову, когда меня разбудила стрельба из автомата с одной из вышек, которая тотчас прекратилась после донесшегося до меня выстрела из 105-мм пушки, установленной на одном из танков. После этого были еще отдельные выстрелы и много криков, а потом топот бегущих людей. Наконец деревянная дверь моей камеры упала внутрь под ударами кувалд, и я оказался на свободе. Мне повезло стать одним из примерно ста пятидесяти заключенных, втиснувшихся в два автобуса военной полиции и покинувших в них тюрьму. Еще несколько дюжин узников выехали на четырех отбитых танках, невнимательные экипажи которых стали первой целью наших освободителей. Остальным пришлось выбираться пешком под ливнем, к счастью, удерживавшим армейские вертолеты на земле. Всего мы потеряли убитыми восемнадцать заключенных и четырех участников освободительной операции, да шестьдесят один заключенный был вновь водворен в тюрьму. Тем не менее, 442 человека – согласно сообщению по радио – добрались до ожидавших снаружи грузовиков, пока танки держали наших преследователей на расстоянии. Но и это еще не все. Достаточно сказать, что к четырем часам утра мы без потерь рассеялись по более чем двум дюжинам заранее подготовленных, надежных квартир в Вашингтонском округе. Проспав несколько часов, я переоделся в обычную рабочую одежду, получил полный набор фальшивых документов, тщательно и заботливо подготовленных для меня, взял газету и сверток с бутербродами и отправился в толпе трудяг на место назначенной мне встречи.
Через две минуты рядом со мной затормозил пикап, в котором сидели мужчина и женщина. Дверца распахнулась, и меня втащили внутрь. Когда Билл въехал в колонну спешащих машин, я опять обнял мою милую Кэтрин.
Сегодня меня судили по обвинению в нарушении Клятвы – это самое серьезное обвинение, которое только может быть предъявлено члену Ордена. Тяжелое испытание, но ведь я знал, рано или поздно мне его не миновать, и необыкновенно рад, что оно осталось позади, каков бы ни был итог. Все месяцы, что я провел в тюремной камере, у меня из головы не выходил вопрос: неужели, не сумев убить себя, прежде чем меня схватили, я нарушил Клятву? Сотни раз я перебирал в голове обстоятельства своего ареста и последовавшие за этим события, стараясь убедить себя в том, что мое поведение было безупречным, что не по своей вине я попал в руки моих мучителей живым. Сегодня я изложил все происшедшее товарищам, облеченным властью решить мою судьбу. Вызов пришел сегодня утром по радиосвязи, и я сразу понял, зачем меня вызывают, разве что удивился, узнав адрес, куда мне было приказано явиться: в одно из самых новых и больших административных зданий в деловой части Вашингтона. Когда привлекательная секретарша привела меня в конференц-зал мимо большого количества кабинетов, я чувствовал и страх, и благодарность за то, что мне были дарованы три дня для восстановления сил. Едва я натянул на себя балахон, ожидавший меня на вешалке, как открылась другая дверь, в зал вошли восемь человек в балахонах с капюшонами, и, не говоря ни слова, заняли места вокруг большого стола. Последний из этих восьми человек откинул капюшон, и я узнал знакомые черты майора Уильямса. Вся процедура не заняла много времени и несла на себе оттенок формальности. В течение часа мне задавали разные вопросы, после чего попросили подождать в смежной комнатке. Я ждал около трех часов. Когда обсуждение моего дела, наконец, закончилось, и было принято решение, меня вновь пригласили в конференц-зал. Я встал напротив сидевшего за столом майора Уильямса, который объявил мне вердикт. Звучал он, насколько мне запомнилось, примерно так:
– Эрл Тернер, мы взвесили ваши поступки как члена Ордена, разделив их на две части, и в обеих частях нашли их неправильными. В первую очередь, что касается вашего поведения непосредственно перед полицейским рейдом, во время которого вас схватили, то оно, судя по вашим показаниям, говорит о вашей чудовищной незрелости и очевидном безрассудстве. Ваш неосторожный визит в Джорджтаун – хотя подобный поступок не был особо оговорен и запрещен, но все же не входил в круг ваших обязанностей – непосредственно привел к тому, что вы сами и члены вашей ячейки оказались в большой опасности, не говоря уже дорогостоящем оборудовании, которое потеряла Организация.
