Придя в себя я обнаружил, что все еще лежу там, где упал и на голом цементном полу. Свет не выключили, но меня ставили одного, и я слышал гул отбойного молотка и другой шум из ближайшего коридора, в котором шел ремонт. У меня болело все тело, особенно мучили наручники, но голова была почти ясной. Первым делом я пожалел, что у меня нет яда, Найдя бесчувственное тело среди обломков, агенты тайной полиции, конечно же, немедленно сорвали моей шеи цепочку с капсулой. Оставалось только ругать себя за то, что я не взял капсулу в рот до взрыва. Наверно, во рту ее бы не нашли, и я бы разгрыз ее еще в больнице, как только ко мне вернулось сознание. В последующие дни мне не раз пришлось пожалеть об этом. Потом я опять пожалел и отругал себя. Мне было до того мучительно думать, будто на мне самом из-за дурацкого визита к Эльзе лежит ответственность за мое теперешнее положение, что я почти убедил себя в этом. Наверно, кто-то из Эльзиного окружения проследил за мной на обратном пути до дому и потом сообщил куда надо. Позднее эти подозрения были косвенным образом подтверждены моими тюремщиками. Всего несколько минут я пробыл наедине со своей болью и своими мрачными мыслями, прежде чем начался второй этап допросов. На сей раз два агента ФБР пришли в мою камеру в сопровождении врача и еще трех мужчин, два из которых были Черными накачанными гигантами. Третий показался мне сутулым и седым стариком лет семидесяти. Мерзкая улыбочка играла в уголках его толстых губ, время от времени раздвигавшихся в зловещей усмешке, так что становились видны золотые пломбы в желтых от табака зубах.
После того как врач более или менее обследовал меня и, заявив, что я годен к допросу, удалился, два агента ФБР поставили меня на ноги и заняли позицию возле двери. Этот допрос должен был провести дьявольского вида старик с золотыми зубами. Говорил он с ярко выраженным акцентом и с обезоруживающей профессиональной мягкостью представился полковником Солом Рубиным из Израильской военной разведки. Прежде чем я успел удивиться, с чего бы представителю зарубежного правительства допрашивать меня, он сказал:
– Мистер Тернер, поскольку ваша расистская деятельность противоречит Международной конвенции по геноциду, вас будет судить Международный трибунал, в котором будут представители вашей и моей страны. Однако сначала нам необходимо получить от вас информацию, чтобы одновременно отдать во власть правосудия и ваших приятелей-преступников. Я знаю, что прошлой ночью вы не захотели сотрудничать с нами, поэтому позвольте предупредить вас, что, если вы не пожелаете отвечать на мои вопросы, это будет дорого вам стоить. За последние сорок пять лет я накопил немало опыта в получении информации от людей, которые не хотели сотрудничать со мной. В конце концов, они рассказывали мне то, что я хотел знать, и арабы и немцы, вот только упрямцам приходилось немного помучиться. Он умолк, а потом после недолгой паузы добавил: «Да уж, среди немцев в 1945 и 1946 годах – особенно служивших в SS – были очень упрямые».
По всей видимости, приятное воспоминание побудило его вновь усмехнуться, и я не справился с собой и задрожал всем телом при виде его зловещей усмешки. Я вспомнил жуткие фотографии, которые много лет назад мне показывал один из наших товарищей, бывший армейский разведчик: на них были немецкие пленники с выдавленными глазами, выбитыми зубами, отрезанными пальцами, раздавленными половыми органами, причем все это было учинено садистами – следователями, как правило, в американской военной форме, прежде чем жертвы признавались судом военными преступниками.
Ничего мне так не хотелось, как стереть зловещую усмешку с губ, но с закованными в наручники руками такой роскоши себе не позволишь. Тогда я решил плюнуть ему в лицо и одновременно ударить по яйцам, но удар пришелся ему по ноге, отчего он лишь немного попятился. Меня тут же схватили Не ординарцы. Следуя инструкциям Рубина, они устроили мне кровавую, по всем правилам науки, баню. Когда они оставили меня в покое, на мне не было живого места, и я корчился на полу, не в силах даже стонать. Следующие допросы были еще хуже – намного хуже. Так как для меня собирались устроить «открытый процесс» по типу процесса Адольфа Эйхмана, то Рубин не вырвал мне глаза и не отрезал пальцы, дабы не попортить мою внешность, однако применяемые ко мне методы были не менее болезненными.
(Справка для читателя: Адольф Эйхман был средней руки немецким чиновником во время Второй мировой войны. Через пятнадцать лет после войны, в 39 г. ДНЭ, Е схватили его в Южной Америке, вывезли в Из и сделали центральной фигурой в двухлетней пропагандистской кампании, отлично спланированной для привлечения симпатий всего мира к Из, земному раю «гонимых». После адских пыток Эйхмана в течение четырех месяцев (столько длился судебный процесс) демонстрировали в звуконепроницаемой стеклянной клетке, а потом приговорили к смертной казни за «преступления против Е».)
