Когда аресты только начались, люди еще не осознали, что происходит, и многие вели себя дерзко, даже оскорбительно. Незадолго до рассвета я стал свидетелем того, как солдаты вытащили из большого дома недалеко от университетского кампуса около дюжины молодых людей, которые вместе с их неарестованными товарищами выкрикивали оскорбления и даже плевались в наших солдат. Все арестованные, кроме одного, были Е, Не и разного сорта помесями, и двух, самых крикливых, тут же застрелили, а остальных построили и повели прочь. Последней была девятнадцатилетняя девушка, уже немножко потрепанная, но еще симпатичная. Выстрелы успокоили ее, и она перестала кричать «Расистские свиньи!« на солдат, но когда она увидела приготовления к повешению и поняла, что ее ждет, то впала в истерику. Ей сообщили, что это расплата за осквернение расы, так как она жила с Черным любовником, и девушка завопила: «Почему меня?» Когда у нее на шее завязали веревку» она заплакала: «Я не делала ничего такого, чего не делали все. Почему же вешают меня? Это нечестно! А Элен? Она тоже спала с ним». Услышав ее последние слова, прежде чем у повешенной навсегда оборвалось дыхание, одна из девушек в группе молчаливых свидетелей (скорее всего, Элен) в ужасе отпрянула. Естественно, никто не ответил на вопрос: «Почему меня?» Хотя ответ простой – ее фамилия была в нашем списке, а фамилии Элен не было. Ничего «честного» в таком деле ждать нечего – и нечестного тоже. Повешенная девушка получила по заслугам. Наверно, Элен заслужила того же – наверняка теперь она здорово мучается, боясь, как бы не обнаружился ее проступок, и ей не пришлось бы заплатить ту же цену, что и ее подруге. Этот незначительный эпизод преподал мне урок политического террора. Важными предпосылками его эффективности являются произвольность и непредсказуемость наказания. В положении Элен оказалось очень много народа, и со страху они теперь будут сидеть тише воды, ниже травы.
Печально в этом эпизоде то, что девушка выразила словами: «Я не делала ничего такого, чего не делали все». Конечно же, она преувеличила, и все же, не получи она дурного примера от других, наверно, и сама не совершила бы преступления против своей расы. Пришлось ей заплатить не только за свои, но и за чужие грехи. Теперь я лучше, нежели когда бы то ни было, осознаю, как важно то, что мы закладываем в наших людях новую мораль, внушаем новое представление о фундаментальных ценностях, чтобы ими никто не мог крутить, как несчастной девушкой – как большинством современных американцев.
Такое отсутствие здоровой или естественной морали мне пришлось вновь увидеть еще до полудня.
Мы вешали группу из примерно сорока брокеров, занимавшихся землей и крупной собственностью, перед Лос-Анджелесской Ассоциацией Равноправных Собственников. Все они принимали участие в специальной программе снижения налогов для смешанных пар, которые покупали жилье в районах, заселенных преимущественно Белыми. Один из риэлтеров, крепкий симпатичный парень лет тридцати пяти, блондин, со стрижкой «ежик», отчаянно оправдывался: «Черт подери, мне никогда не нравились такие программы. Меня самого передергивало от отвращения, когда я видел смешанные пары с их полукровками-детьми. Но инспектор из головной конторы сказал, что, если я не буду работать по этой программе, меня замучают придирками».
Сам того не понимая, он признался, что в его системе ценностей на первом месте был доход, а уж потом верность расе – и это верно, к сожалению, для очень многих, кого сегодня не повесили. Что ж, он сам сделал свой выбор и вряд ли заслуживает сочувствия.
Естественно, солдаты не спорили с ним. Когда подошел его черед, они повесили его с тем же беспристрастием, с каким и остальных, молча принявших свою судьбу. У них был приказ ни с кем не вступать в споры и никому ничего не объяснять, разве что объявить преступление, за которое человек расплачивается жизнью. На них не производили впечатления даже самые убедительные вопли о невиновности, и они не медлили ни секунды, слыша заявления типа «здесь какая-то ошибка». Наверняка ошибки сегодня были – ошибки в фамилиях, в адресах, в обвинениях, однако с началом казней ни о чем подобном даже речи быть не могло. Мы намеренно создавали образ непреклонной власти в умах городских жителей.
И, кажется, у нас это получилось. Едва наши отряды вернулись сегодня в казармы, как мы начали получать донесения со всего города о, скажем так, неожиданной волне убийств и избиений. Трупы, как правило, с синяками и ссадинами стали находить в переулках, на аллеях, в подъездах домов. Довольно много покалеченных людей – всего несколько сотен – было подобрано на улицах нашими патрулями. Хотя среди жертв оказалось несколько Не, мы быстро определили, что повальное большинство – Е. Их по каким-то причинам пропустили наши отряды, зато жители были начеку.
