коего Мишю де ла Виллета, — превосходная карикатура.
20*
307
Неподалеку от нас Обрие плачется на свои болезни, на же
лудок, на мочевой пузырь, время от времени перемежая свои
стенания анекдотами «для курящих». Настоящий паяц, стра
дающий болью в животе!
После кофе говорим с Сен-Виктором о революции. Отец его
рассказывал, что во времена Террора он четыре или пять раз,
проходя через сад Тюильри, слышал звук падающего ножа
гильотины. Звук был таким громким, что его слышно было у
большого бассейна. К концу нашей беседы мы пришли к об
щему выводу, что кровь всегда есть кровь... и что никакие кра
сивые слова не смывают ее с рук палачей.
К четырем часам мы, по приглашению Флобера, приходим
к нему на торжественное чтение «Саламбо» и застаем у него
художника Глейра — какой-то деревянный господин, напоми
нающий захудалого ремесленника, скучный, тусклый, недале
кий.
От четырех до шести Флобер читает своим завывающим,
громоподобным голосом и словно убаюкивает нас его медным
гудением. В семь часов обедаем. За столом Флобер, который
был очень дружен с Прадье, рассказывает о нем прелестную
историю: как-то Флобер послал маленькой дочери Прадье в по
дарок гигантскую конфету из яблочного сахара; подарок обо
шелся ему в сто франков: пришлось специально заказывать
форму у одного руанского кондитера; но его посылка, как он
впоследствии узнал от огорченных детей Прадье, пришла по
врежденной. Что же делает Прадье? Он искусно заклеивает
ящик и относит его в подарок г-ну де Сальванди.
После обеда выкуриваем по трубочке, и чтение возобнов
ляется. Читая главу за главой, а то кое-что пересказывая, Фло
бер добирается до конца последней законченной главы — сцены
любовного свидания Саламбо и Мато. Бьет уже два часа ночи.
Я напишу здесь все, что думаю в глубине души о произве
дении человека, которого люблю — а таких людей не очень
много — и чье первое произведение вызвало у меня чувство во
сторга.
«Саламбо» — это ниже того, чего я ожидал от Флобера. Его
личность, которую ему удалось так искусно спрятать в «Гос
поже Бовари», произведении столь глубоко объективном, здесь,
в новом романе, вовсю выпирает наружу: обнаруживается его
склонность к высокопарному, мелодраматическому, напыщен-
308
ному, впадающему в грубую цветистость. Восток — и притом
Древний Восток — представляется ему в виде этаких алжир
ских этажерок. Некоторые красоты книги по-детски наивны, а
иные просто смешны. Большим недостатком является желание
соревноваться с Шатобрианом, это лишает книгу оригиналь
ности. На каждой странице пробиваются здесь «Мученики».
Очень утомительны, кроме того, эти нескончаемые описания,
подробнейшее перечисление каждой приметы каждого персо
нажа, тщательное, детальное выписывание костюмов. От этого
страдает восприятие целого. Впечатление дробится и сосредо
точивается на мелочах. За одеяниями не видно человеческих
лиц, пейзаж заслоняет чувства.
Не подлежит сомнению, нужно неимоверное трудолю
бие, ни с чем не сравнимое долготерпенье, поистине редкостный
талант, чтобы решиться воссоздать вот так, во всех подробно
стях, давно исчезнувшую цивилизацию. Но, стремясь осущест
вить свой замысел, что, на мой взгляд, невозможно, Флобер не
исходил из тех прозрений, из того постижения путем аналогии,
которые позволяют воссоздать хотя бы частицу народной души,
когда сам народ уже давно не существует.
Флобер воображает, будто воспроизвел чувствования той
эпохи, он очень горд тем, что якобы передал ее «духовный ко
лорит». Но этот духовный колорит и есть наиболее уязвимая
сторона книги. Чувствования его героев вовсе не составляют
нечто присущее погибшей цивилизации и утраченное вместе
с ней; это самое общее, самое банальное изображение чувств
человечества, не только карфагенян; а Мато — это попросту
оперный тенор в какой-нибудь пьесе из жизни варваров.
Нельзя отрицать — упорно соблюдаемая точность местного
колорита, почерпнутого им из многих восточных «местных ко-
лоритов», такова, что порой мы переносимся мыслью в мир этой
книги, видим его перед собою. Но по большей части описания
настолько ошеломляют, что четкое восприятие утрачивается.
Картины даны одним и тем же планом, что приводит к меша
нине и сумятице образов. Все сверкает — и на первом плане, и
в глубине. Однообразные приемы, это постоянное сверкание
красок в конце концов рождают усталость — внимание рассеи
вается и угасает.
Но больше всего я удивлен тем, что в новом романе Флобера
не чувствуется стиль, мастерство, внутренняя связь художест
венного языка и замысла. Почти в каждой фразе — «как», из
которого торчит какое-нибудь сравнение, словно свечка из кан
делябра. Метафоры не входят в плоть произведения. Слова вы-
309
ражают мысль, но мысль эта не пронизывает их до глубины, не
овладевает ими полностью. Есть немало очаровательных, очень
тонких, изящных сравнений, но они не растворяются в повест
вовании, не составляют с ним, так сказать, единой плоти, они
только как бы слегка прикреплены к нему *. Нет этой прекрас
ной звонкости мысли, выраженной и звучащей в звонкости
слов, как бы Флобер того ни добивался. Каденция совершенно
