щей походкой Дюпре, смахивающих на жрецов древних вакха
налий; ангелов, протягивающих чашу со святыми дарами дви
жением амуров, натягивающих свой лук; святых мучеников,
откидывающихся на кресты, с видом скрипачей в экстазе. Све
товая игра свечей, расположенных за алтарем, — точь-в-точь
сияние вкруг раковины Венеры; религия, сошедшая с полотен
Корреджо и скомпонованная Новерром в виде усладительной
оперы о господе боге. Так и ждешь, что зазвучат флейты и фа
готы и под звуки этой музыки — самой чувственной, самой, если
можно так выразиться, щекочущей и пряной, красавец епископ
изящным жестом маркиза вытащит просфору из золотой коро
бочки, словно конфетку или понюшку испанского та
бака. <...>
Вчера в вагоне железной дороги я смотрел на спящего
юношу напротив меня. Я наблюдал, как сочетается лежащий на
его лице солнечный луч с густой тенью, падающей от козырька
фуражки.
А сегодня, очутившись перед картиной Рембрандта, которую
принято называть «Ночной дозор», я обнаружил тот же самый
световой эффект. И подивился длящимся еще поныне спорам
о том, изобразил ли художник на своем полотне дневной свет
или ночное освещение. Я был просто поражен, вспоминая все то,
что говорилось и писалось о будто бы странном и неестествен
ном свете на этой картине. Я видел только полнокровный, горя
чий, живой солнечный луч, освещение в высшей степени логич
ное, рациональное, ясное. Но только — как почти всегда у Рем
брандта — здесь не ровный, рассеянный дневной свет, а пучок
солнечных лучей, падающих сверху и подсвечивающих персо
нажей сбоку.
Никогда еще не выходило из-под кисти художника подоб
ных человеческих фигур — они живут, они дышат, они трепе
щут при свете дня; их ожившие краски отражают и вместе с
тем испускают солнечные лучи; лицо, кожа отсвечивают; пора-
317
зительнейшая иллюзия достоверности: человек в солнечном
свете. А каким образом это сделано — непонятно. Способ запу
тан, невосстановим — таинственный, колдовской, непостижи
мый. Тело написано, головы моделированы, вырисованы так,
что кажутся выходящими из холста, — это достигнуто особым
наложением красок: словно расплавленная мозаика, множество
мелких мазков, образующих зернистость, дающих впечатление
плоти, трепещущей на солнце, какое-то чудесное утрамбовыва
ние краски ударами кисти, отчего луч дрожит на канве из ши
роких мазков.
Это солнце, это жизнь, это сама реальность. И вместе с тем
в картине есть дыхание фантазии, чарующая улыбка поэзии.
Например, эта мужская голова — в черной шляпе, справа, у
стены. А еще говорят, будто у Рембрандта нет благородных лиц!
И еще одна — в числе четырех, на втором плане, — голова в
высокой серой шляпе, с блуждающей улыбкой на губах, пои
стине изумительная — что-то вроде шекспировского полугаера-
полудворянина, странного героя комедии «Как вам это понра
вится», а рядом то ли карлик, то ли шут, нашептывающий ему
что-то на ухо, на манер комических наперсников Шекспира...
Шекспир! Это имя снова и снова приходит мне на ум, и я повто
ряю его, ибо сам не знаю, каким образом картина Рембрандта
оказалась связанной в моем сознании с творениями Шекспира.
А девочка с лучезарной головкой, будто вся сотканная из света,
дитя солнца, фигура, от которой идут отсветы по всей картине;
эта девочка, будто вся усыпанная аметистами и изумрудами, с
привешенной к поясу курицей, маленькая еврейка, цветок Боге
мии, — разве не находим мы ее у Шекспира, в образе какой-
нибудь малютки Пердиты?
Некий господин, сидя перед картиной, старательно копиро
вал ее тушью; и я подумал, что это то же самое, что рисовать
солнце с помощью черной краски.
А дальше — «Синдики», картина сдержанная, суровая, сгу
сток живой жизни, — не знаешь, чему отдать предпочтение —
ей или «Ночному дозору». Если рассматривать ее со стороны
исполнения, как совершеннейший образец лепки из материала
жизни, — это, быть может, самое поразительное из всего, что
было создано Рембрандтом.
Нет, положительно, Рембрандт и еще Тинторетто (в «Стра
стях святого Марка») для нас — величайшие из художников,
которым художники литературные, вроде Рафаэля, и в под
метки не годятся. В скульптуре только две статуи показались
нам относящимися к божественному разряду прекрасного и
318
намного превосходящими все то, чем принято восхищаться в
лекциях по искусству и в руководствах по эстетике: «Неапо
литанская Психея» и «Мюнхенский фавн» *.
Для фантастической сказки: аллея попугаев в Зоологиче
ском саду. Эти разноцветные птицы с механическими голосами
могут оказаться заколдованными душами журналистов, без
конца повторявших одно и то же. <...>
Шестая галерея.
Рембрандт, «Бургомистр»: обтекающие мазки, серый кам
зол, красный плащ, перчатки слишком в манере Веласкеза.
«Молочница» Ван дер Меера. Поразительный мастер, выше
всех Терборхов и Метсю, хоть это и лучшие из маленьких гол
ландцев. Шарден в идеале — превосходное
Шарден не достигал никогда. Та же манера — широкие мазки,
сливающиеся в единое целое. Шероховатость краски на аксес
суарах. Неопределенная белесоватость фона мастерски ослаб
