рого много женщин, — настоящая квартира девки: повсюду
парфюмерия. В книжном шкафу — одни только современные
авторы, зеркала украшены по бокам парой бра с розовыми све
чами.
Он сразу же снял сюртук, жилет — ему все жарко, он взвол
нован, он открыл окно. Заговорил о том, что собирается вызвать
на дуэль Водена — тот оскорбляет его в своей книге, которая
345
уже печатается. Рассказывая об этом, он шагает взад и вперед
по комнате, как дикий зверь в клетке.
Страшная жизнь! Нездоровая, возбуждающая атмосфера
мелкой прессы, скандальные слухи, которые приходится подби
рать каждую неделю, роман, который он стряпает на скорую
руку, используя факты своей жизни и собственные любовные
истории; вечная погоня за деньгами, жизнь, проходящая в ре
сторанах и кофейнях. Эскапады в публичные дома, ночи у Лео
ниды; честолюбие — по мелким поводам, но тем не менее беше
ное, лихорадочное; попытки проникнуть в театр с помощью
различных знакомств, посвящения Баррьеру, рукопожатия в
кофейне театра Варьете; и ко всему этому примешивается еще
спиритизм. Ибо он еще и медиум! Ему, по его словам, является
Мюрже — дух Мюрже, произносящий загробные остроты!
Положительно интереснейший тип — этот человек, бывший
когда-то моим товарищем и другом; он — великолепное олице
творение литературного «дна», болезненного беспокойства всех
этих людей, в которых худосочный талант сочетается с гряз
ными вожделениями, с больной душой.
Путье пишет Христа по заказу одного кюре. Это Христос
для лореток и одновременно Христос-человеколюбец — более
удручающее сочетание трудно себе представить! Отсутствие
таланта в искусстве удручает еще больше, чем человеческие
страдания.
Вечер мы провели в какой-то студенческой кофейне в Латин
ском квартале; я почувствовал себя в провинции — те же гром
кие голоса, взрывы смеха, — а в нас, мне кажется, сразу при
знали парижан.
В мастерской, в раскрытой тетради эскизов, прочел следую
щий куплет:
Чтоб подмышки не потели,
Шей белье ты из фланели.
Ну, а ноги коль воняют,
Ничего не помогает.
У стены — череп, в обои воткнуты птичьи крылья, образуя
вокруг него как бы нимб. Развешаны этюды. Вместо двери —
большая рама с занавеской из коленкора, красного, как туника
в какой-нибудь трагедии.
Чтобы не тратиться на натурщика, Путье мастерит на по
мосте, какие бывают у скульпторов, модель своего Христа и дра-
346
пирует на ней мокрый носовой платок, устраивая складки на
греческий манер!
Вся обстановка напоминает комнату рабочего или, вернее,
вратника, собирающего картинки и литографии, которые он
гвоздями приколачивает к стенке. Что-то есть во всем этом в
высшей степени простонародное. Нантейль появляется из своей
конуры с совершенно обалдевшим видом, будто двое суток
проиграл в вист, — еле ворочает языком, глаза отсутствующие,
не знает, что говорит. Манера держаться: руки в карманах, по
ходка вразвалку — похож на рабочего, ступающего по ковру.
В нем в самом деле есть что-то от рабочего, так же как в дру
гих, — в Сервене, например...
Видел этюд женщины — великолепный, лучшее изображе
ние плоти, которое я когда-либо встречал, — полотно подписано
неизвестным именем — «Легрен». Это еще не имя, но, может
быть, завтра будет им.
После возвращения из музея Кампан
ними в значительной степени объясняется тем, что люди под
ходят ко всем этим реликвиям с тем же чувством, с каким смот
рели бы выставку произведений дикарей. Обнаружив в них
даже небольшую частицу искусства, они уже приходят в вос
торг и готовы пасть на колени.
Нам же это искусство антипатично. В античных художни
ках, в их произведениях отсутствует личное начало. Безличен
художник, безлично и прекрасное. Чувствуются эпохи, но не
чувствуются художники. Античность постигла и воплотила ве
личие, совершенство, абсолютную красоту в скульптуре, но
даже здесь античное искусство пренебрегает человеческим ли
цом, его выражением, характером. Это искусство обезглав
ленное.
Мне неприятна сама история античности. Нужно обладать
весьма неглубоким и малокритическим умом, чтобы плениться
ею и довольствоваться какими-то гипотезами, предположе
ниями, тщетно пытаясь заключить в свои объятия облако Прош
лого.
И в конце концов, какая это явная и чудовищная неспра
ведливость, — стоя перед витриной, посвященной Акрополю,
восхищаться какими-то обломками, какой-нибудь изящной ли
нией на куске греческой терракоты — и с пренебрежением от
носиться к Клодиону.
347
Я заметил, что для подлинной любви к искусству и уменья
ценить его необходим не только вкус — необходим еще особый
характер. Независимым в своем восхищении может быть лишь
тот, кто независим в своих мыслях.
<...> Вечером у Флобера слушали конец «Саламбо». Ос
новной недостаток этого произведения, и гораздо более важный,
чем всякие частные погрешности, — в том, что патетическое
здесь сведено к материи, а это возвращение вспять, возвраще
ние ко всему тому, что делает для нас поэму Гомера ниже про
изведений нашего времени; в романе изображены физические
страдания, а не страдания духовные; это роман о теле, но не о
душе человека.
