стол, на бумаги, на кодекс законов; слабый красноватый от
свет на потолке; в окнах угасает бледная лазурь вечернего
неба.
Обыденные лица присяжных становятся строгими, как лица
великих судей. Сосредоточенное, взволнованное внимание,
почти благочестивая тишина. С последней скамьи поднимается
седобородый старик, председатель присяжных, — оказывается,
это старик Жиро, художник принцессы; он разворачивает бу
магу и, внезапно охрипшим голосом, читает заключение при
сяжных, гласящее:
Все затаили дух, зал замер в ожидании. Жиро сел на свое
место.
устам; и от мрачного изумления перед этим неожиданным
без смягчающих обстоятельств, в зале словно повеяло ледяным
торжественным холодом; трепет, сотрясающий сердце толпы,
дошел до подножья судилища, и человеческое волнение пуб
лики отозвалось в этих бесстрастных исполнителях закона.
622
Обвиняемого отводят на его место, и публика, снова охва
ченная жестоким любопытством, встает на скамьи, чтобы пос
мотреть на него; все жадно стремятся увидеть смертельный
страх на его лице. Он кажется спокойным, решительным, при
говор он встретил смело, подняв голову, поглаживая бородку.
Председатель суда читает ему заключение присяжных, и голос
старого судьи, в течение всего разбирательства едкий и ирони
ческий, сейчас звучит серьезно, взволнованно. Суд встает и
совещается несколько секунд, потом председатель вполголоса
по раскрытому перед ним кодексу читает осужденному статьи
законов; можно уловить слова:
При этих словах раздаются два крика и, со стороны скамьи
свидетелей, — стук от падения тела на деревянный пол: это ли
шилась чувств любовница осужденного. Чтение, которое осуж
денный выслушал мужественно, закончилось; он с исступлен
ным видом одним прыжком вскакивает на скамью, располо
женную ярусом выше, и, обернувшись к тому месту, откуда
раздался крик, ударяет себя рукой в грудь резким, потрясаю
щим жестом, словно хочет послать свое сердце, вместо послед
него поцелуя, той, чей крик он только что слышал. <...>
У Маньи.
Говорили о том, что Вертело предсказал, будто через сто
лет научного развития человек будет знать, что такое атом, и
сможет по желанию умерять солнечный свет, гасить и снова
зажигать его. Клод Бернар, со своей стороны, заявил, что че
рез сто лет изучения физиологии можно будет управлять орга
нической жизнью и создавать людей.
Мы не стали возражать, но думаем, что, когда мир дойдет
до этого, на землю спустится старый белобородый боженька,
со связкой ключей, и скажет человечеству, так же как в пять
часов говорят на выставке в Салоне: «Господа, закрываем!»
Ездили в питомник в Бур-ла-Рен, чтобы купить магнолию.
Там нас охватила новая страсть: искать редкости и художест
венные произведения среди произведений природы. Прежде
мы не знали этого чувства, и для нас совсем ново это восхище
ние прекрасными линиями какого-нибудь растения, его изыс
канностью и, так сказать, аристократизмом, — ведь у природы,
623
как и у человечества, есть свои любимые существа, которых
она ласкает и наделяет особой, высшей красотой.
И, ничего не понимая в садоводстве, мы влюбились в два де
рева, которые оказались самыми дорогими в питомнике. <...>
Нас всюду преследует какое-то проклятие! Мы переехали
сюда, думая, что купили себе тишину за девяносто тысяч фран
ков! Но слева у нас за стеной лошадь, а справа, в саду, беспре
рывно кричат и плачут пятеро детей-южан.
Мы здесь заинтригованы тремя людьми. Один — человек в
фуражке с опущенными наушниками — зимой и летом, в лю
бую погоду сидит на раскладном стульчике под виадуком; он
что-то пишет на листочках бумаги и тут же рвет их.
С ним обычно бывает другой человек, который тоже все
свое время проводит вне дома, на воздухе; это длинный, худой
старик с седыми волосами, растрепанными, словно их разве
вают ветры несчастья, с черным жгутом галстука, из-под кото
рого никогда не бывает видно белой рубашки. Он вечно в пальто
цвета винного осадка и в коричневых панталонах, свисающих
ему на башмаки такими же перекрученными складками, какими
завивались панталоны на костюмах, изобретенных Гаварни;
под мышкой — трость, во рту — потухшая трубка.
В дождь, ветер, мороз и снег, не обращая внимания на по
году, он ходит туда и сюда, поблизости от Отейльских ворот,
что-то бормочет, спорит сам с собою, сердится, горячится, гля
дя в пространство, голос у него резкий, как трещотка, — это
какой-то маньяк. В воскресенье, когда мы на минутку присели
в зале ожидания, среди веселых людей, потоком спускавшихся
с железнодорожной лестницы, мы видели, как он вытащил из
кармана маленькую черную книжку, молитвенник, с виду анг
ликанский, почитал ее немного, потом опять продолжал свою
прогулку.
Его очень часто сопровождает тоненький мальчуган, изящ
ный, хрупкий и зябкий, который виснет у него на руке и ле
ниво тащится за ним, — бледный, усталый подросток; старик
говорит с ним резко и в бурных порывах своего нервного воз
буждения все время дергает его и заставляет поворачиваться.
