тети, занятный старый чудак, — он всегда возился в глубине
сарая, пытаясь сделать трехколесную повозку-самокат. И за
мок, и сад, и роща представлялись мне большими-большими,
как все, что мы видели глазами ребенка.
Затем я перенесся воображением к своей ранней юности, к
поре моего пребывания в Орлеане, у дяди Альфонса *, — он рож
ден был стать каким-нибудь монахом-ораторианцем, но обстоя
тельства заставили его заняться торговой деятельностью в Анг
лии; доведенный чуть не до разорения своим компаньоном,
635
уехавшим в Ост-Индию, он удалился на покой в свое именьице
в Луарэ, захватив с собою томик Горация, цепочку от ча
сов. < . . . >
Замешательство, смятение, нечто вроде ужаса — вот что
я, несчастное, нервное создание, испытываю теперь при виде
толпы.
Поздним вечером мы в молчании гуляли по Булонскому
лесу. Он был грустен как никогда. Я сказал ему: «Что поде
лать, дружок, допустим, тебе понадобится год, ну два года,
чтобы поправиться, но ты же молод, тебе нет и сорока лет.
Разве не останется у тебя достаточно времени, чтобы строчить
книжицы?»
Он взглянул на меня, словно удивленный, что его тайные
мысли разгаданы, и ответил, отчеканивая слова: «Нет, я чув
ствую, что никогда уже не смогу работать... Никогда!» И как я
ни пытался его ободрить, он все повторял эту горестную фразу,
и все более раздраженным тоном.
Эта вчерашняя сценка болезненно отозвалась у меня в серд
це. Всю ночь не выходили у меня из памяти его лицо, его дви
жения, его голос, выражавшие затаенное отчаяние. Бедный
мой. Я понял, чем объяснялась его одержимость работой в ок
тябре и ноябре, когда я не мог оторвать его от письменного
636
стола, когда он с утра до ночи, отказываясь передохнуть, не
щадя своих сил, трудился над последней книгой, на которой
должно было стоять его имя. Писатель с неутомимым рвением
торопился выжать все, что возможно, из немногих часов, остав
ленных его разуму и таланту, готовым угаснуть.
Мне вспоминается, как однажды утром в Трувиле он, еще
лежа в постели, прочел мне последнюю главу из нашей книги
о Гаварни. Он сочинил это в бессонную ночь. Не могу выра
зить, какая глубокая печаль охватила меня, когда со сдержан
ной торжественностью он произнес тот небольшой отрывок,
относительно которого мы еще не сговаривались, отложив дело
до более позднего времени. Я почувствовал, что, оплакивая Га¬
варни, он оплакивает самого себя; и эта фраза:
нела и звенела у меня в ушах, не выходила из памяти. И тогда
впервые у меня возникла мысль, никогда не возникавшая
прежде, — мысль о том, что он может умереть.
Сегодня он чувствовал себя хорошо, удивительно хорошо:
и по своей охоте — ведь прежде предприимчивый за нас обоих,
он теперь так трудно поддается уговорам что-либо сделать, —
по своей охоте он предложил пройтись к Каскаду, чем немало
удивил меня.
Стояла прекрасная погода. По узеньким аллеям прохажива
лись мужчины и женщины — у них был счастливый вид людей,
простившихся с зимой и снова вдыхающих весенний воздух.
И он гулял, шел бодрым шагом, высоко подняв голову, которая
при усталости обычно клонится у него набок. Гулял веселый
и мило улыбался, словно хотел мне сказать: «Ну как, доволен
ты мной? Мне лучше, я в хорошем настроении, я еще не совсем
поглупел!»
И в продолжение всей прогулки я наблюдал в нем трепет
