разговорах куда больше всех нас. Ему поручили (о, ирония
судьбы!) редактировать «Мемуары госпожи Саки» *.
За столом в большой комнате околачивались целыми днями
завсегдатаи редакций. Мюрже, со своим плаксивым лицом,
с грязными остротами кабацкого Шамфора и ласковым, покор
ным взглядом пьяницы; Шолль с моноклем в глазу, с вечным
стремлением получить на будущей неделе годовой доход в пять
десят тысяч франков, издавая двадцатипятитомные романы;
Банвиль с мертвенно-бледной физиономией Пьеро и птичьим
фальцетом, с его изощренными парадоксами и прелестными си
луэтами, которые он рисовал со своих друзей; Kapp, острижен
ный наголо, словно каторжник, со своим неразлучным спутни
ком Гатейе, настоящим тюленем; тщедушный неопрятный
человек, с жирными волосами и лицом онаниста, по фамилии
Эгжи, озлобленный против Академии; неизменный Делааж,
воплощающий собою вездесущность, а каждым своим рукопо
жатием — банальность, липкий, клейкий, вязкий человек, бла
годушный слизняк; Форг, зябкий южанин, похожий на китай
ское запеченное мороженое, с дипломатическим видом прино
сящий в редакцию свои колкие статейки, словно составленные
из иголок; Луи Эно, щеголяющий своими манжетами, своей
подчеркнутой вежливостью и изогнутым, любезно наклоненным
станом, придававшим ему сходство с исполнителем роман
сов.
Бовуар бурлил, как пенистое шампанское, искрясь и перели
ваясь через край; клялся, что перестреляет адвокатов своей
жены *, и щедро разбрасывал направо и налево туманные при
глашения на какой-то мифический обед.
Гэфф облюбовал себе диван, часами лежал на нем и дремал.
Он и просыпался только для того, чтобы рассказать, как он
взломал секретер своей матери и взял оттуда последние два
дцать франков на букет для какой-то актрисы; или же забра
сывал шутками Венэ, который путался в ответах, увязал и уто
пал под остроумными нападками Гэффа, а тот поддевал его на
каждом неправильном выражении. Когда все уходили, Гэфф
пробирался к самому Вильдею, приставал к нему, увязывался
с ним обедать в «Золотом доме» или вымогал у него два
дцать франков, которые производили в нем полный переворот:
он становился вечерним Гэффом, Рюбампре * театральных
кулис.
61
А Шарль, среди всех этих людей, отдавал распоряжения,
суетился, бегал туда и сюда, вертелся с самодовольством ре
бенка и важностью министра, довольный, чувствуя себя прямо-
таки Жирарденом. Число подписчиков не возрастало, и он по
стоянно строил планы, вводил всякие новшества; вечно он изо
бретал какую-нибудь систему анонсов или премий, находил ка
кой-нибудь способ, какого-нибудь человека или имя, которые
должны были обеспечить десять тысяч подписчиков на следую
щей же неделе.
Несмотря ни на что, газета преуспела, и хоть не принесла
доходов, но произвела большой шум. Это была газета молодо
сти и свободы. В ней чувствовались литературные убеждения,
словно в нее заронил луч света 1830 год. В ее столбцах было
рвение, пыл и бешеные залпы кучки стрелков. Ни порядка, ни
дисциплины, презрительное из принципа отношение к подписке
и подписчикам. В ней был блеск, горячность, дерзость, отвага,
ум, верность определенным идеалам, некоторые надежды, не
много безрассудства, немного смешного — такова была эта га
зета, которая никогда, — в этом была ее особенность и ее до
стоинство, — не стремилась стать выгодным делом.
В конце декабря Вильдей, побывав в министерстве полиции,
голосом, каким говорят в пятом акте пьесы, произнес:
— Против газеты возбуждено преследование из-за двух
статей. Одна — статья Kappa, а вторая — это статья со сти
хами. Кто за последнее время приводил в своей статье стишки?
— Мы.
— Ах, это вы! Очень мило...
Вот каков был повод к возбужденному против нас преследо
ванию, из-за которого нас предстояло вызвать в суд исправи
тельной полиции, запятнать нас обвинением в оскорблении об
щественной морали и добрых нравов и, вероятно, подвергнуть
наказанию, — и все это без каких-либо отголосков в прессе,
кроме публикации приговора, где наше преступление будет
определено в такой общей форме, что с трудом можно будет
провести грань между нами и каким-нибудь педерастом или
монахом-игнорантинцем, пристающим к мальчикам.
Пятнадцатого декабря мы напечатали статью-фантазию, со
ставленную из разных обрывков и отдельных заметок. Статья
называлась: «Путешествие из дома № 43 на улице Сен-Жорж
к дому № 1 на улице Лаффит». Путешествие в духе Стерна *,
62
от нашего дома до редакции газеты, с прихотливо-фантастиче-
ским обозрением разных промыслов, лавочек со всяческими
странными товарами, торговли картинами и безделушками, —
всего, что встречается по пути, в том числе лавочки одной
особы, бывшей натурщицы, некогда знаменитой в среде худож
ников; в описание этой лавочки мы вставили, не упоминая имен,
историю одной «Обнаженной» Диаса; Натали послала ее Ра-
шели, а последняя отправила ее обратно к Натали, которая
отомстила целомудренной Рашели письмом. Эти два письма
хранились у Жанена в экземпляре пьесы «Габриелла» *. По по
воду Диаса мы процитировали пять строчек из Таюро: *
Телом дивным и нагим
К Адонису приникает,
Гладит юношу она
И ему, упоена,
Шею нежную кусает.
