дом из них: рококо говорит об учтивой развращенности, о любви
приятной и удобной, о готовности предаться наслаждению
109
и т. п. Другое кресло, прямых линий, — это кальвинизм, янсе
низм, экономизм, непреклонная добродетель; это Тюрго, это
господин Неккер.
< . . . > Мамаша Путье, попрекая своего сына тем, что у него
до сих пор нет ни положения, ни успехов по части карьеры,
ни заработка, заканчивала свое родительское наставление сле
дующей очаровательной фразой: «В твоем возрасте я была уже
матерью!»
Одноактная пьеса — «Костюмированный бал». Обновить ко
мическое.
<...> Для нашего предисловия: «История, более правдивая,
чем роман...» * < . . . >
< . . . > Тип человеческой красоты, утраченной за два или три
тысячелетия цивилизации. Греческий медальон — вот лучшее
подтверждение и самый прекрасный образец этой чистой кра
соты. Она утеряна уже в римских медалях, но возмещена и ис
куплена величественным характером голов: никогда Власть не
была так написана на человеческом лице, как у римских цеза
рей. В наше время — ее вырождение, читаемое в гнусных чер
тах Людовика XVIII или Луи-Филиппа. <...>
В Б
карлице, которая захотела иметь ребенка от великана из своей
труппы.
Прошлым вечером, на балу. Снаружи к окнам прильнули
рожи лакеев, стоящих во дворе на холоде и пожирающих гла
зами веселье и буйную радость танца, — чудовищный и грубый
образ народа, который наслаждается вприглядку. <...>
Бальзамирование тела г-на Морине в Ницце. — Его зять на
ходит, что покойник как-то вытянулся в длину — тот был очень
мал ростом; бальзамировщик замечает очень спокойно: «О су
дарь, это всегда вытягивает!» Потом берет покойника за нос,
отгибает кончик в стороны, чтоб показать его эластичность.
В связи с этим кошмар: видел множество голов, у которых носы
медленно возвращаются в прежнее положение. < . . . >
110
< . . . > Сегодня я написал Шоллю:
«Читаю Вас и счастлив тем, что читаю Вас, что могу об
щаться с Вами, с Вашим умом, который люблю так же, как и
Ваше сердце, — от всего сердца.
Где-то Вы теперь? В Генте? Колесите по Бельгии? Кажется,
у Вас рабочее настроение. Тем лучше. Смело беритесь за что-
нибудь крупное, забудьте обо всем, взяв в руки перо, создайте
себе чудесный сад воображения, выбросьте из жизни все, что мо
жет Вам помешать, и живите в романе, который Вы непременно
напишете. Мне думается, на то воля провидения, что мы не по
хожи на всех других, что, больные, измученные, отмеченные
проклятием, мы умеем стать выше обстоятельств и событий,
умеем мечтать и строить призрачный дворец из музыки и слов
и населять его летучими мыслями... Но дьявол и сюда находит
дорогу!
Знаете, откуда мы приехали? Из двадцатидневного счастья,
полного счастья, сладко убаюкивающего, не знающего ни од
ного томительного часа, — счастья, после которого, если слу
шаться разума, надо бросить свой перстень в море *, — только
кто же его бросает? Вокруг — вся прелесть природы: деревья,
вода, лужайки, где бродят коровы, синева неба, и все, сколько
может охватить взгляд, полно жизни. Дом, большой и простор
ный, царственно буржуазный; прекрасный распорядок, жизнь
без шума, без принудительности. Старики, которые не ворчат
и поощрительно радуются вашей молодости; беседы в обще
стве, интимные, за закрытыми дверями, с очаровательными со
беседниками, понимающими вас с полуслова, родственными вам
по своим вкусам в самых разнообразных областях; молодая
девушка, юноша, полный женской грации, — после вас это, не
сомненно, лучший из наших друзей. В воздухе разлито что-то
нежное, веселое, трепетное, наполняющее ваше сердце ленивой
и светлой радостью. Словом, лучший отдых, спокойный и уют
ный рай, где Петрюс исцелился бы от ликантропии * и где Ваши
покорные слуги вылечились от скуки... до завтра.
Подумать только, кто увез нас обедать в Мулен-Руж нака
нуне отъезда? Асселин, миллионер. Он до сих пор сбит с толку,
ошеломлен своей неожиданно привалившей удачей, ощу
пывает, оглаживает ее со всех сторон, звенит монетами, чтоб
убедиться в их реальности, и, словно пораженный громом, еще
не совсем очнувшись, покусывает для верности банкноты, чтоб
еще и еще раз прикоснуться к этой сбывшейся мечте. Право,
111
чего не случается на свете; я вспоминаю, как однажды вечером
Асселин захлебываясь перечислял все то, что ему хотелось бы
иметь: здесь были хрусталь, саксонское белье, свечи, шелк, —
короче, все, что радует взгляд и утонченный вкус. И вот теперь
все это у него есть, он купается в этих нежданно сбывшихся
надеждах. Вообразите изумление кредиторов!»
Лучшие из восьми моих «Новых портретов» * отвергнуты
на прошлой неделе в «Ассамбле насьональ» — «ввиду их не
пристойности».
Сегодня они отвергнуты в «Газетт де Пари», «ввиду их рас
тянутости». — Итак, подобным вещам не находится места в га
зете!
Когда мы, грустные и злые, бродили по Бульварам, пере
живая это, и глазели на все витрины подряд, вплоть до вы
