писно взлохмаченной Бернарденом де Сен-Пьером и современ
ными пейзажистами. Ни по своему внутреннему значению, ни
1 Препятствие (
202
по внешнему виду она не походила на нынешнюю — на англий
ский сад, к примеру, с его неожиданностями и прихотливо
стью, элегичностью, непринужденностью, на живописные
уголки во вкусе Юлии Жан-Жака Руссо.
По внешним признакам природа была тогда французским
садом, по внутреннему смыслу означала то же, что природа
античная, природа времен Горация — место отдыха, оправдание
лени, свободу от дел, каникулы и приятные беседы.
Чтобы почувствовать и представить себе прелесть француз
ского сада, надо проникнуться образом мысли того времени.
Французский сад с его четкостью, с его ясным освещением, с
его прямыми аллеями, где просматривался каждый поворот, а
тайны исчерпывались уединенными беседами, французский
сад, где дерево было только линией, стеной, фоном, гобеленом
и тенью,— французский сад это был своего рода салон, весь
изукрашенный юбками, праздничными нарядами, весельем и
звонким смехом, звучащим по всем аллеям, сад, спасающий при
роду от мертвенности, скуки, неподвижности, монотонности
всей этой летней зелени, показывающий мужчину и женщину,
скрывая бога.
Замок XVIII века представлял собою тот же особняк, только
жизнь в нем была привольнее и шире, совсем как при на
стоящем дворе. Это Шантелу со всеми его гостями и придвор
ными, это Саверн Роганов и все дворцы, где господствовало
такое истинно княжеское гостеприимство, что при желании все
подавалось гостям в их покои.
< . . . > Так много писалось о трагедии, великой трагедии
великого века. И все же нигде о ней так не сказано, нигде не
дано такого ее образа, как на прекрасной гравюре Ватто «Ак
теры Французского театра».
Как схвачен тут смысл и колорит трагедии, такой, как воз
никла она в голове Расина, — декламируемой, а не сыгранной
какой-нибудь Шанмеле, встречаемой аплодисментами сидящих
на театральных банкетках высокородных господ и сеньоров
того времени! Тут переданы пышность ее и богатство, ее тор
жественное построение, жест, сопровождающий речитатив. Да,
на этом рисунке трагедия живет и дышит больше, чем в мерт
вом печатном тексте ее авторов, больше, чем в пересказах ее
критиков. Здесь, под этим портиком, сделанным по указаниям
какого-нибудь Перро, с виднеющимся в просвете водопадом
источника Латоны; здесь, в этом симметричном квартете, в
203
этих двух парах, у которых сама страсть выглядит как тор
жественный менуэт.
Как хорош тот, кого Ариана именует
тельный персонаж в парике, в раззолоченных и расшитых на
плечных и набедренных латах, где играют солнечные блики,
в великолепном парадном одеянии для героических тирад. Как
хороша та, кого называют громким именем
в пышном кринолине «корзинкой», в корсаже, расцвеченном,
как павлиний хвост! И как проникновенно изображены эти тени,
следующие за принцем и принцессой и подхватывающие послед
ние слова их тирад, — два трогательных силуэта, которые, отвер
нувшись, плачут и составляют такую правильную перспек
тиву! < . . . >
Звонок. Это Флобер; Сен-Виктор сказал ему, что мы где-то
обнаружили нечто вроде палицы, по-видимому из Карфагена,
и он пришел попросить у нас адрес. Трудно ему с его карфаген
ским романом: нигде не найдешь подходящего материала, при
ходится выдумывать что-нибудь правдоподобное.
Он рассматривает, по-детски увлекаясь, наши папки, книги,
коллекции. Странно, до чего он похож на портреты Фредерика
Леметра в молодости: очень высокий, плотный, большие глаза
навыкате, набухшие веки, толстые щеки, жесткие, свисающие
усы, цвет кожи неровный, в красноватых пятнах.
В Париже он проводит четыре-пять месяцев в году, нигде
не бывает, встречается лишь кое с кем из друзей: берложья
жизнь у всех — и у него, и у Сен-Виктора, и у нас. Такое вынуж
денное и ничем не нарушаемое медвежье существование писа
телей XIX века производит странное впечатление, если вспом
нить, какую поистине светскую жизнь, на виду у всех, изоби
лующую приглашениями и знаками внимания, вели писатели
XVIII века, Дидро, или Вольтер, к которому аристократы того
времени приезжали с визитом в Ферне, или даже менее
знаменитые, модные авторы, вроде Кребильона-сына или Мар-
монтеля. Интереса к человеку, внимания к автору не стало
с приходом буржуазии к власти и провозглашением равенства.
Писатель — уже не член светского общества, не царит там
больше, даже вовсе туда не вхож. Среди всех пишущих я не
знаю ни одного, кто бывал бы в так называемом свете.
Такая перемена вызвана множеством причин. Когда у об
щества были свои установившиеся порядки и иерархия, то
204
сеньор, проникнутый гордым сознанием своего положения, не
завидовал писателю; он дружил с ним, так как талант ничего
общего не имел с его рангом и не задевал своим превосходством
его тщеславия. Притом в век сплина, век во вкусе Людовика XV,
когда дворянство получало жизненные блага уже готовыми и
быстро все проживало, пустота и незанятость ума были огромны,
и развлечение, которое сулила встреча с мыслящим человеком,
