В лечебнице, куда я хожу через день для инвентаризации (бомбу разрядили и увезли), встретила нашего больного (раненого) Галанина. Он лейтенант, с орденом Красного Знамени за Финскую войну. Он уже в своей части, на фронте. По его словам, мы отогнать немцев не можем своими силами. Подвоза нет, горючего нет, продуктов нет. Главнокомандующий[900] вывел часть армии через Ладожское озеро в тыл немцам. Нам могут помочь только извне. А извне (это уже мое впечатление) нам никто не помогает, и великий Сталин дает нелюбимому Ленинграду умереть голодной смертью. И все встречаются друг с другом и говорят: «Ой, как бы хотелось пережить, узнать, что дальше будет».
Вчера рано утром забрела Коновалова посмотреть, живы ли мы. «Знаете, – говорит, – я все хотела кончить жизнь самоубийством. Когда начали бомбить, решила: зачем же ссориться с Господом Богом, когда ежеминутно бомба может ахнуть. А теперь уже просто интересно, чем же кончится эта мировая заваруха».
22 декабря. Мне минуло 62 года (по паспорту 56) – немало. Мы сговорились с Коноваловой, что я к ней приду 21-го и останусь ночевать. Не хотелось мне встречать мой день рождения среди князевских склок, Васиной враждебности, хотелось провести какое-то время в доброжелательной атмосфере. У Клавдии печь натоплена, светит электричество, попили чайку каждая со своим остатком хлеба. По ее словам, среди художников за это время умерло человек двадцать. Умер Филонов, Дормидонтов, Семен Павлов.
Она рассказала мне со слов скульптора Дыдыкина ужасную вещь, которую мне надо будет проверить, т. к. Клаша часто путает. Будто бы целый ряд палешан, среди которых был П.Д. Баженов, был послан на окопные работы и все были перебиты немцами. Если это правда, то это совершенно непростительно – посылать таких художников рыть окопы. Непременно схожу к Дыдыкину. [Это правда. Как мне сказал Парилов – было вредительство.]
Я шла к Коноваловой в пятом часу вечера. Стояла перед этим в каких-то очередях и насмотрелась нелепых сцен совершенно обезумевших от голода людей. И так мне стало жалко Васю, и я решила не обращать никакого внимания на все его выпады, на все его крики.
Ходила с Клавдией Павловной в столовую ЛОСХа[901]. Я просидела ровно 1 час 40 минут, чтобы дождаться крохотной порции черной малосъедобной лапши ценой 8 коп. Художники толпились в очередях в кассу и за конфетами. В комнате стоял туманный полумрак. «Смотрите, – шепчет Клавдия Павловна, – вот этот кандидат в покойники, и еще этот. Обострившиеся носы, кости, обтянутые кожей, провалившиеся глаза. Страшно».
«После отъезда ТЮЗа[902], – говорит Гипси, – я несколько раз плакал, как ребенок или как взрослый обиженный человек, бросили, забыли». Последнее время в ТЮЗе он был вроде как на посылках. Известие о дне отъезда пришло накануне, Гипси пришлось весь вечер и часть ночи ходить по городу (трамваи не ходили) оповещать артистов. Шел снег. Одна из актрис трогательно его благодарила, обещала привезти в театр для сына сахара, папирос, конфет. Другой актер сказал, что у него есть манная крупа и рис и все это он оставит Гипси. Актриса ничего не привезла, а когда после отъезда актеров Гипси взял оставленный ему актером пакет, там оказались соль, перец и горчица. Только старый Горлов его не забыл и привез для сына какие-то вещи своего сына. Бедняга.
25 декабря. Сегодня великий день: всем прибавили понемногу хлеба. Рабочие получают теперь 350 гр., остальные по 200 гр. И все счастливы. Может быть, в честь англичан это сделали в день католического Рождества? Я думаю, смертность напугала начальство. Мрут, мрут безостановочно. Умер Николай Карлович Беккер, наш сосед. Он постепенно переставал жить. Не хотелось больше есть, не мог вставать, нить жизни истончилась настолько, что порвалась без усилий и безболезненно. Говорят, все так умирают. Вчера утром О.А. зашла к нам за мной, чтобы я сделала ему вспрыскивание камфоры. Меня не было дома. Я пришла к ним в 3 часа. Укол сделала докторша Волбрунн. Он уже умер, лежал желтый, как воск, и худой, худой. В нашем доме ежедневно покойники. Я проснулась ночью, болело сердце, не хотелось вставать, слабость сильная. Вдруг и меня ждет такое же угасание от голода, страшно как-то стало, жутко. Заснула, к утру подбодрилась.
28 декабря. 9 лет прошло со смерти Алены. Уже 9 долгих лет, и не верится, что этот ужасный день был так давно. Дорогая, родная моя, ты и папа взяли всю мою большую любовь. В тебе была вся моя жизнь, и ты оставила меня сиротой на весь остаток моей жизни. 9 лет прошло с того дня, а я помню его весь, помню эти глаза моей Аленушки, полные муки. Господи, Господи, за что? Крошка моя золотая, я даже не знаю, что делается с твоей могилкой, может быть, она разворочена снарядом, может быть, там все срыто с лица земли, ведь рядом был аэродром, который немцы сильно бомбили. Деточка, деточка моя, как я люблю тебя и как ты живешь во мне. Переживу ли я эту зиму, перевезу ли тебя в Невскую лавру, поставлю ли памятник?
