16 января. Кажется, уже нет сил для наблюдений. Шла на работу, перед глазами темные круги. Больные у нас главным образом свои – доктора, медсестры, санитарки. Легла сестра Бутыльникова. Изменилась она до неузнаваемости, лицо стало красиво и благородно. Огромные глаза, наполовину прикрытые веками, отвислые щеки исчезли. К ней приходит сын, мальчик 11 лет, очень красивый. Вероятно, ей надо было уехать. Не вынесла ни бомбежек, ни голода.
17 января. Вчера иду мимо Летнего сада. Деревья в инее пушистом и прекрасном. Навстречу человек лет под 40, худой до отказа, интеллигентного вида. Хорошо одетый, в теплом пальто с воротником. Нос обострился, и, как у многих теперь, по тонкой горбинке носа кровоподтек лилового цвета. Глаза широко раскрыты, вываливаются. Он идет, еле передвигая ноги, руки сжаты на груди, и он твердит глухим дрожащим голосом: «Я замерзаю, я за-мер-за-ю».
На обратном пути из Ленторга[912] (подробности…) шла через Марсово поле. Был пятый час, темнело. Пушистый иней розовел. Люди бежали в разные стороны. Меня обогнал молодой краснощекий матрос. Повернулся ко мне лицом, махнул рукой по направлению могил и озорно и громко: «Площадь жертв революции! Так твою распротак. Дожили! Площадь покойников!»[913] Его догнали спутники, и они быстро исчезли в морозном тумане.
Да. Город покойников. «Колыбель революции» расплачивается за свою опрометчивость.
Пошла сегодня к Радлову просить третий пропуск. Его не было, но я встретила Анну Дмитриевну. Они живут уже с сентября в театре – дома выбиты все окна. При встрече я ей говорю: «Все время твержу ваши стихи: “Безумным табуном неслись года… Они зачтутся Богом за столетья…”»[914]. – «Да, но тогда, в начале революции, было легче, совсем не то, что теперь. И пока театр работал, притом работал блестяще, перевыполняя свой план, было легко. Но в январе за отсутствием света театр закрыли. Люди в угнетенном состоянии, умирают. Восемь человек уже умерло в театре. Это страшно, и страшно, что искажается внутренний облик у людей».
Она торопилась в «Асторию»[915], куда они получили пропуск на десять дней.
Умер живущий над нами Петя Азаров, муж Бэллы Вульф. Ему не было еще 30 лет. Сгорел в один месяц. Умер от истощения. «Не давайте сыну лежать, – сказала мне Бэлла, – Петя залежался, так говорит докторша». Я была потрясена и перепугана за Васю.
Шла по Халтурина. Не доходя до площади, увидела юношу в коротком полушубке, ушанке, валенках. Он стоял, прислонившись к стене дома, и, повернув голову, не шевелясь, смотрел вдаль по Миллионной[916]. Глаза его казались совсем белыми. В Ленторге я провела минут 10 в поисках концов своего дела – продолжения моего письма Попкову. Помещается учреждение в каком-то роскошном особняке на набережной, впотьмах везде поблескивает мрамор лестниц и колонн, в темной, деревом отделанной бывшей столовой с огромным камином при оплывающем огарке свечи сидят замерзающие барышни. Письмо мое получило положительный ответ, но распоряжение не дошло по назначению. Иду обратно. Против Эрмитажа по Халтуриной на высоком крыльце лежит человек, вижу ноги в валенках. Около него два милиционера. «Надо его отвести в медпункт», – говорю я им. «Куда его вести, – говорит милиционер очень равнодушно, – он уже готов, надо убрать». Я вгляделась в лицо лежавшего: это был тот юноша, который здесь стоял полчаса тому назад. Шел снег, снег, снег. Площадь, набережная, облупившийся Зимний дворец, Эрмитаж с разбитыми окнами – все это кажется мне чем-то далеким и фантастическим, сказочным умершим городом, среди которого движутся, торопятся до последнего издыхания китайские нереальные тени.
В бытовом отношении жизнь становится все хуже. В столовые подбросили продуктов, дуранда исчезла, появились крупы, какие-то лепешки, супы с крупой. Котлеты же делаются из соленых кишок и прочих внутренностей, пахнут тухлым мясом, скорее треской. Дров в городе в плановом порядке нет. Доктор Остроумов мне заявил: белье будут менять раз в месяц, мыть больных нельзя – дров нет. Но если следить за чистотой, то вши не заведутся. (Вши завелись уже у троих, мажут теперь всякими мазями.)
Почта, комиссионный магазин, столовые, рассказ Мани Шабельской – умершая дочь – одеяло.
