Его несчастный сын Максим Пешков, умирая в этом году, должен был сказать доктору, указывая пальцем на Горького: «Это вот он виноват; он бросил маму, путался всю жизнь и до сих пор со всякими дрянями, я вырос пустоголовым балбесом, Крючков на его глазах меня так спаивал, что к 35 годам мое сердце превратилось в дряблый мешок и не выдержало первой серьезной болезни. Это вам подтвердят кремлевские доктора…». И еще: «…и заключить все это (русскую историю) организацией колхозов – актом подлинного и полного освобожденья крестьянства от “власти земли”, из-под гнета собственности». Köstlich[491]. Я бы хотела освободить Горького из-под гнета собственности.
8 сентября. Со смерти Алены прошло год и 8 месяцев, и все-таки я не верю этому. Я сейчас смотрела на ее личико в гробу, такое прекрасное, серьезное, и вынула ее волосы, отрезанные уже после смерти. До сих пор у них совсем живой запах живых волос, волос живой Аленушки. Деточка моя, деточка, ничего-то я до сих пор не сделала. Я так хочу написать все, все, что я помню о твоей жизни, о моей жизни за эти почти 12 лет твоей жизни. Как подумаешь, как мучительна жизнь, то, конечно, счастлив тот, кто умрет молодым, а все-таки ведь бывают же очень счастливые женщины, может быть, и она была бы счастлива. И ни разу я не видела ее во сне. Алена, деточка, самое счастливое, что со мной может случиться, – это внезапная и болезненная смерть. Я говорю это совершенно искренно. Конечно, мне бы хотелось видеть Васины успехи в живописи, мне бы хотелось организовать кукольный театр, чтобы в нем, наперекор всякому материализму и марксизму, изобразить многострадальную историю России (а не одного класса), показать чудесные былины, сказки. Хотелось бы еще раз побывать в Италии, но все эти желания очень мелки и не сильны в сравнении с желаньем полного, вечного успокоенья. Почувствую ли я перед смертью близость моей Алены, моего кровного, любимого, чудесного ребенка? Там, когда мы вернемся к нашему Божественному Источнику, – что будет?
12 сентября. Мне хочется подвести итог того, что Юрий сделал за последний год, с момента исполнения симфонии 12 мая 33-го года[492]. Месяц после того он пробыл в Москве и Клину, вернулся 4 июня, в день маминой смерти. Все лето он ничего не делал, это был разгар его романа; в конце лета написал песнь Каховского «К мечам, к мечам, с восходом дня»[493]. Эти стихи Одоевского я разыскала в «Дополнении» к стихотворениям Одоевского – и они легли в основу стихов А.Н. Толстого «Когда поток с высоких гор…». Должна сказать, что музыка этой песни мне не нравится, что-то в ней есть салонно-банальное.
Целую зиму Ю.А. приводил в порядок 1-й акт, конец и начало его переделал, написал последний хор девушек на слова народной песни: «Ах талан ли мой талан таков». У Толстого была такая песня: «Идут, идут молодцы, ведут коней под уздцы…» Юрию хотелось, чтобы песня отражала тяжелое, подневольное состояние крепостных девушек. В песнях собрания Сахарова (1839) я нашла две, которые и соединила, добавив от себя одну лишь фразу, – вернее, только последних два слова «во чужих людях рабою жить». Ни в одной песне я не нашла упоминания, даже намека, на крепостное право.
Какие чудесные слова. Язык песен так же прекрасен, как стихи Пушкина, такая же музыка.
Сдал он 1-й акт к августу.
В конце апреля или начале мая у нас провел два дня Атовмян. За утренним чаем при Атовмяне Юрий спросил меня, когда же мы едем в деревню, и на мой ответ, что, вероятно, к 1 июля, он раскричался: «Вы должны уехать к 1 июня, я не могу при них работать, они шипят за стеной!» Я ответила: «Как можем мы мешать, нас только двое осталось, и уж мы на цыпочках ходим, да и часто дома не бываем».
Я уехала в конце июля, и вернулись мы 30 августа. Весь август, по словам Старчаковых, он ничего не делал [читал, гулял. Я просмотрела сцену заговора, которую, по его словам, он кончил, – ни одной ноты с прошлого года не добавлено. Большой театр его вызвал, и из рассказов Юрия я поняла, что он сумел им втереть очки].
С места в карьер он начал шуметь, что Толстой не то делает, что надо; либретто не на высоте, оперу нельзя будет назвать «Декабристами», потребовал, чтобы Цявловский был приглашен консультантом, повез к нему Кубацкого, Юровского.
