Когда я была в последний раз у А.П., говорила о пытках в тюрьмах, она рассказала следующее. У мужа ее сестры, Е.Л. Морозова, была замечательная коллекция марок, по количеству и качеству вторая в мире. После революции, поняв, что это слишком ценная и потому опасная собственность для частного лица, он предложил ее в дар Музею связи. Там отказались от такого подарка, якобы за неимением места. После этого он был арестован и просидел больше года в тюрьме. Коллекция была конфискована и исчезла с горизонта. Было ему тогда 74 года. Дочь его, З.Е., носила передачи. Затем перестали принимать передачи, сказав, что в тюрьме (в Крестах) его нет. Она обыскала все тюрьмы, нигде отца не нашлось. Вернувшись в Кресты, она добилась того, что ей дали список тех, которым разрешено приносить передачу, и нашла имя своего отца; но там было указано, что ему 54 года, а не 74. Очевидно, стыдно было держать такого старца. Это происходило в конце 30-х годов, Анна Петровна написала Берии, прося назначить суд ввиду старости Морозова, указав на «вкравшуюся ошибку». Его выпустили через неделю. [Выпустили зимой в летнем пальто, в котором он был взят. «Возьмите у тетушки машину», – сказали в тюрьме Зинаиде Евгеньевне. Его комната с теплыми вещами была опечатана.]
Там, на допросе, он расписался в том, что он шпион любой нации, какой от него требовали. «Как ты мог это сделать, – спросила А.П., – ведь тебя могли расстрелять». А тот ответил: «Расстрел – это смерть сразу»; а он видел, в каком состоянии и виде возвращались с допроса его товарищи по камере. Пусть лучше расстреляют, чем бьют табуреткой по голове и ломают ребра.
А К., придя в комнату следователя на допрос, увидал на полу лужу крови.
29 апреля. Je me demande[572]: перемена нашего правительства – не термидор ли?[573] Ходят слухи о всяких послаблениях усталому народу, но реальны ли они или выдуманы жаждущими их? Будто бы: не будет насильственного займа, увеличат пенсии, введут 7-часовой рабочий день, чтобы облегчить труд. Даже демонстрация 1 мая будет необязательной, пойдут только делегации. Может быть, и амнистия коснется политических «преступников»? Хотя Лида Брюллова пишет, что ее это не коснулось. Но кто знает, что дальше будет. Qui vivra verra[574].
Обменялись речами (в международном масштабе), покивали друг на друга. Из речи Эйзенхауэра: «Мир знает, что со смертью Иосифа Сталина окончилась эра. На протяжении необычного 30-летнего периода его правления советская империя расширилась и простирается от Балтийского моря до Японского моря, установив в конечном счете господство над 800 млн человеческих душ»[575].
Последние вести о «Декабристах» знаю от Вс. Рождественского. Они с Юрием Александровичем были у нового министра культуры Пономаренко. Мнение министра об опере, что такой музыки за все советское время еще не было, прекрасной, человечной и благородной. Опера могла бы идти и так, но ввести Пестеля желал тот, кого уже нет среди нас! «Декабристы» должны пойти еще в этом сезоне. Беспалов, присутствовавший при этом, напомнил, что хотели возобновить «Аиду»[576]. «“Аида” подождет, – возразил Пономаренко, – прежде всего “Декабристы”».
И вот встречаю Наталью Васильевну, только что вернувшуюся из Москвы. Людмила ей сказала, что Юрий очень болен, у него рак. Меня это огорчило; ведь вот поди же, кажется, чужой человек, эгоист, а все-таки жалко.
Вечером я была в Союзе писателей на творческом вечере всегда умного и остроумного Акимова. Увидала Рождественского и Ирину и кинулась к ним за разъяснениями. Оказывается, два дня тому назад ему позвонил Левик, спрашивая, правда ли, что опера запрещена и у Шапорина удар? Всеволод Александрович тотчас же позвонил в Москву. Там все в полном порядке, Юрий Александрович здоров, бодр, в прекрасном настроении, сдал добавочную музыку, в Большом театре начинаются репетиции, послан приказ в Мариинский тоже начать репетиции.
«Вокруг этой оперы Бог знает что творится, – говорит Рождественский, – кому-то нужно распространять все эти злостные слухи. Это все из той же цепи интриг, идущей из Союза композиторов, т. е. известной части его».
Пономаренко еще сказал: «Когда я слушал оперу, у меня сердце щемило. И не у меня одного, а у многих из нас!» (Политбюро).
7 мая. В массе весенние настроения, ждут смягчения режима, улучшения жизни, перестали чувствовать этот тяжелый гнет, висевший над страной.
Странное дело, но это так. Кажется, ничего не изменилось, а легче стало дышать. В Москве расшифровывают СССР: смерть Сталина спасет Россию.
Анна Петровна послала машину за своей приятельницей, ученицей и сотрудницей Сергея Васильевича, А.О. Якубчик. Та приехала возмущенная. По дороге она разговорилась с шофером, И.Ф., о смерти Сталина (это происходило в первые дни после его смерти), говорила, какое это огромное несчастье для страны, какое горе! А тот ответил: «Ну что ж, хуже не будет». – «Как мог он, партийный, так сказать!»
