В один прекрасный день его жена нашла несколько ее писем, одних из самых пылких. Мужу влетело, а героиня получила от жены очень умное письмо. Оно было мне показано.
Жена удивлялась, как могла умная женщина в ее годы вести столь предосудительную переписку. Когда муж целует ручки ее молоденьким ученицам (она пианистка) и слегка ухаживает за ними, ее это не беспокоит. Но такие бурные чувства, такая пылкая переписка могут довести его до удара. Надо считаться с возрастом.
Героиня романа ответила тоже очень остроумно, обратив все в шутку.
Я ей сказала: «Миг один, и нет волшебной сказки…»[733].
Она была очень расстроена, беспокоилась за него…
Недавно я получила от нее письмо, где она пишет: волшебная сказка продолжается. Отпуск свой она провела, как всегда, у родных. Была у него, подружилась с женой, принуждена писать письма для прочтения мужа и жены. Надо добавить, что эта переписка очень далека от цидулек каких-нибудь Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны[734]. Нет, это письма любовников «на самом высоком уровне», как говорят теперь о политических встречах.
Но мне кажется, роман этот по существу своему стилистический, литературный, вернее, может быть, эпистолярный. Старики влюбляются. Пример – Мазепа[735], но они влюбляются в молодых, а не в старух. Здесь увлечение самой формой письма, напоминающей юность. Мне так кажется. А впрочем?..
8 сентября. Четырнадцатилетняя годовщина первой бомбардировки, вернее бомбежки, нашего района. Кажется, что это так давно-давно было. И сколько людей погибло с тех пор.
Вернулись мы с Соней 29 августа, и в тот же день я увидалась с Еленой Михайловной. Я так волновалась перед этой встречей, мне как-то не верилось, что она по-настоящему воскресла из мертвых. Переменилась она внешне очень мало, удивительно мало. Только поседела. В белых волосах темные пряди, она уверяет, что от привольной жизни у Чуковских волосы у нее начали пигментироваться.
Я слушала ее рассказы о допросах, о тюрьмах, об обысках, таких чудовищных, что и не придумаешь, и я чувствовала: вот-вот расплачусь. Их везли как террористок в вагонах без окон, сидели в Казани в камерах с заделанными окнами. Кровати привешивались к потолку, на скамейке было места для четырех, а их было шестеро.
Ужаснее всего она переживала, когда их, раздетых догола, укладывали на стол и обыскивали в гинекологических перчатках. Среди них была старая женщина 69 лет, бывший видный педагог Чернова, с ней делались нервные припадки с судорогами… Главное, все они были абсолютно невинны.
Е.М. у меня ночевала. Я рано проснулась и все думала: Достоевский написал «Записки из Мертвого дома»[736]. Как можно было бы озаглавить воспоминания о таких годах? И не могла придумать. Е.М. проснулась – тоже ничего не находила. Записки из гроба – нельзя. В гробе нет жизни, а у них все время жизнь не замирала. 30-го она уехала. Е.М. живет сейчас в Переделкине у К.И. Чуковского. Она говорит, что он замечательно внутренно «похорошел». Верно, повлияла смерть жены, скупой и очень неприятной, как говорят. Он очень много помогает, за многих хлопочет, бесконечно деятелен. Е.М. пока что, в ожидании своей судьбы, у него секретарствует. Очень сердечно отнесся к ней и К.А. Федин. Когда велось дело Елены Михайловны в 1938 году, НКВД очень хотело скомпрометировать Федина. Софье Гитмановне Спасской
Нет, не могу больше об этом писать, скверно становится.
Я все-таки придумала, по-моему, неплохое название в pendant[737] Достоевскому: «Записки из братской могилы».
13 сентября. Я верю и не верю, что виделась с Еленой Михайловной. Она так мало изменилась, что наше свидание мне кажется продолжением встреч в 38-м году. А где же Елена Михайловна та, другая – эпохи от 38-го года до 54-го? У меня двоится впечатление. Сейчас она так успокоена дружеским отношением семьи Чуковских и всей их окружающей среды переделкинских писателей, так, вероятно, расцвела от их человеческого отношения, что та замученная чернорабочая с Мамлюткинского завода стушевалась, где-то в тумане. Слава Богу! Какая все-таки должна быть сила духа, чтобы все пережить и остаться собой.
«Все, все, что гибелью грозит…»[738]
15 сентября. Больна Софья Васильевна Шостакович. М.М. Сорокина предполагает, что у нее рак. Просила Марию Дмитриевну еще весной сделать исследования – они не хотят.
Я была у С.В. в июне; она очень похудела, была сильно возбуждена, не отпускала меня, хотя я обещала посидеть только двадцать минут.
Потом у меня заболела нога, и я больше не смогла ее навестить.
С.В. позвонила мне в день моего приезда, жаловалась, что все болеет. Летом она некоторое время жила в Комарове у Д.Д. Он неразлучен с детьми, которые его обожают. Он потянулся опять к своей семье, сестрам и матери, от которых его всячески отдаляли Варзары.
