Мы дошли до поворота стены, поравнявшись с пожилым монахом, караулившим огород, поклонились ему. Он поздоровался и, указав на огород: «Вот, смотрите, ничего не растет, поливать некому, полоть некому. Хозяина настоящего нет. Владыка в это не входит, мер не принимает. То ли дело, бывало, отец Пимен! Вот был хозяин!». Я его спросила, из каких он мест. «Из Новгородской губернии, из деревни, хозяйство было, огород хороший. Тогда в Новгороде был епископом Арсений. Хороший владыка был – сослали в Сибирь, лет 20 там и пробыл. Впрочем, хоть и в ссылке, но изредка позволяли ему служить. Потом перевели его в Ташкент, и там он обращал узбеков в христианство. Он уж совсем ослабел, ходить не мог, так к нему только за благословением приходили. Его до сих пор в Ташкенте в соборе поминают и в Новгороде. Очень его чтут».
Нового владыку, настоятеля монастыря епископа Иоанна Псковского и Порховского, я видела. Мы с Соней отнесли ему образ Казанской Божией Матери, пожертвованный монастырю Татьяной Руфовной Златогоровой, рожденной Кельберг. Он высокий, очень полный, очень краснощекий, с вьющейся бородой и волнистыми волосами. То, что французы называют une mine joviale[722]. Это не то, что строгий, умный Пимен, убежденный прекрасный проповедник. Если его здоровье выправится, мне кажется, быть Пимену патриархом. Это человек без темных пятен в прошлом.
17 июля. Соня, наша хозяйка с мужем и добрая половина русского населения Печор умчались на Женину свадьбу в Приходской церкви. У церкви стояла толпа.
Женя, мальчик-сирота лет 12, пришел в Печорский монастырь из-под Риги, где жил с мачехой; явился к схимнику о. Симеону и сказал: «Отец Симеон, я монах». Его оставили при монастыре. Когда владыка Владимир сердился на него и угрожал выгнать, Женя отвечал: «Я не уйду, я пришел в монастырь во каким», – и показывал расстояние между большим и указательным пальцами.
Он оказался мальчиком смышленым, быстрым и деятельным.
В 50-м году, когда я в первый раз приехала в Печоры, он уже был послушником, лет 19, 20, помогал дьякону в церкви, великолепно звонил в колокола (а это большое искусство), прекрасно управлял машиной. Вот тогда-то он мне и Вере Милютиной напомнил ангела со скрипкой ранних флорентийцев. Белокурый, с волнистыми волосами, откинутыми назад, высоким лбом без бровей, я помню его в зеленом с золотом стихаре, совсем с картины, может быть даже, Боттичелли, Мазаччо. Но скоро стало ясно, что монаха из него не выйдет. Таллинский епископ Роман взял его с собой в Таллин, а потом поместил в Ленинградскую семинарию. Каждое лето он приезжал в монастырь, исполнял любую работу в поле, звонил в колокола… Ему осталось проучиться еще 2 года. Он решил это пройти заочно, жениться. Его повысят в священники и дадут приход.
Что удивительно – это общее расположение, которое он сумел заслужить во всем городе, этот юноша, бездомный сирота, нашедший себе дом в монастыре. Там его все любят. <1 нрзб.> подарил ему рясу, о. Иоанн – 2000 рублей.
20 июля. На днях зашла к хозяйке Антонина Николаевна, молодая учительница, живущая уже 4 года зимой у Александры Семеновны. Мы с ней сдружились в 52-м году. Она из деревни неподалеку от Пскова, кончила школу, педагогический вуз и преподает русский. Соня ее очень любит. Она прошла к хозяйке, скоро туда же зашла почтальонша, и разговор у них был настолько интересен, что и я к ним присоединилась. Говорили о тяжелых условиях жизни в деревне, о невозможности оставаться в колхозах.
«Подумайте сами, – говорила Антонина Николаевна (ее мать в колхозе), – колхоз ничего не дает, ни денег, ни продуктов. Крестьянин мог бы еще кое-как питаться со своего огорода, но и с него он должен сдать шерсть, яйца, молоко, кожу со своего поросенка и т. д. А где взять сена для своей коровы? При Маленкове все вздохнули. Налоги сбавили, с огорода ничего не брали и разрешали косить сено по канавам, полянам».
Все это отменено: теперь сено крадут по ночам, налоги удвоили. Хлеба в деревне нет, фураж не продается. И в Печорах, и в Пскове у всех булочных огромные очереди, колхозники покупают хлеб для скота и уносят полные большие мешки. Нельзя ставить крестьян-колхозников в такое безвыходное положение. А я добавлю. Нельзя разводить гуманные разговоры с трибуны, помогать всем и каждому на мировой арене при всяких наводнениях, землетрясениях и прочих невзгодах и держать свой народ на голодном пайке, на иждивенческой карточке!
Как часто я думаю об Анне Петровне. Какая большая пустота осталась без нее. И как мне тоскливо без нее.
21 июля. Наша Александра Семеновна часто возвращается в разговоре к Маленкову. Вот и сейчас: «Маленков больше думал о бедности, входил в бедность нашу. Ведь сейчас народу просто погибель, уж что дальше будет, не знаю. А Булганин – тот об народе не думает, он только бы военным всё! Ох-ти, тошненько».
Сегодня Казанская, по-старому 8 июля[723], самый летний праздник, начало жатвы, рожь уже золотая стоит.
