Сегодня инкассаторский пункт закрыт (хотела заплатить за два месяца за квартиру и телефон), все магазины или закрыты, или пусты. В аптеках, винных лавках все распродано дочиста. Вчера стояли очереди за аспирином, пудрой, водкой. Очереди в парикмахерские, бани, только бы истратить последние деньги, чтобы они не пропали.
Я решила Васиных денег не получать, пускай отсылают обратно. Иметь 55 рублей вместо 550 обидно. Пусть они, père et fils[183] Шапорины, сами расхлебывают свое недомыслие.
Девочки, получив стипендии, ничего не покупали и отложили 200 рублей, чтобы выкупить пальто в ломбарде; ничего за неделю не добились, были огромные очереди, а сегодня ломбард оказался закрытым. 200 рублей превратились в 20.
У Кати пропадает 190 рублей!
Толстые получили от Мапы и ее мужа длиннейшую телеграмму, с предлогами, запятыми и т. д. – поздравление с будущим Новым годом, из которой было ясно, что они стараются истратить последние деньги.
Sécurité.
У меня с утра ощущение, что я получила пощечину, а сдачи дать не могу. Скверное ощущение.
16 декабря. Денег ни копейки, решила получить Васины деньги. С почты с новенькими 55 рублями пошла по магазинам. Везде были огромные очереди, люди спускали старые деньги. «Оставалось шестьсот рублей от зарплаты, думала – дотяну до следующей получки, не нести же их в сберкассу. И вот пожалуйста, с шестьюдесятью рублями», – рассказала дама, стоявшая передо мной в очереди. Все разглядывала мои новые трешки, находя, что они очень похожи на николаевские деньги. Один юноша попросил у меня такую трешку, дав за нее 30 рублей, чтобы показать дома. Магазин был наполнен исключительно служащей интеллигенцией.
Встретила Шурочку Фонтон. У нее пропадала целая тысяча, ей накануне вернули долг в 600 рублей.
В городе было большое оживление. По Невскому люди ходили, грызя белые батоны. Пострадали почти все, но молчат.
Сонечка спросила: «Мы сможем покупать все, все, что захотим? Значит, мы будем жить, как принцы!»
Так, мне кажется, восприняло отмену карточек простонародье.
20 декабря. Была вчера в Союзе писателей и встретила Ольгу Георгиевну Смирнову. Она с горечью рассказала, что А.А. потеряла гораздо больше моего. А теперь ее сын за большую работу должен был получить 12 000. У него обострение туберкулеза, и он надеялся полечиться на эти деньги, поехать в Халилу[184]. Ему заплатили накануне реформы. Конашевич точно так же получил 30 000, а какому-то художнику, чуть ли не Пахомову, за большую работу целого года заплатили 100 000. Конашевич ей рассказывал, что этот человек плакал. По-видимому, это не Пахомов, а Яр-Кравченко. Наташа его встретила – ему накануне реформы заплатили 130 000, он копил деньги, чтобы купить в Москве квартиру.
Мне нравится жестокая бесцеремонность этих вивисекций.
Спекулянты пострадали, конечно, меньше всего, они скупили все, что могли.
Ольга Андреевна откомандирована на всю эту неделю на обмен денег и поражается, сколько денег у населения. Приходят целыми семьями, каждый сдает по десять тысяч. Старуха принесла 75 000 и швырнула их скомканными на стол: «Нате!» Были деньги, пропахшие нафталином, все в пуху, прямо из перины.
Умирать нам надо под забором. Скопить на старость не разрешается. [Я передала С.В. анекдот, который когда-то рассказал Д.Д. Васе и Наташе. На дороге сидела птичка. Под деревом прошла корова и нагадила. Птичка упала с дерева и попала в эту кучу. Она попыталась вылезти и высунула голову. Ее увидел коршун и съел. Мораль этой басни сия: когда сидишь в говне, не подымай голову.]
А магазины уже пустеют. Дешевых круп, гречневой, уже нет. Керосину (2 рубля литр!) отпускают лишь по два литра. В общем, всё, конечно, очень дорого.
21 декабря. Сегодня были «выборы»[185]. Должны мы были голосовать за начальника областной милиции, начальницу трудовых колоний для малолетних преступников и заводского инженера. Все меры были приняты, чтобы лишить людей возможности зачеркнуть имена этих назначенных депутатов. Вдоль коридора сидели военные НКВД; получив бюллетени, я решила зачеркнуть по дороге в другую залу с урной. Не тут-то было. Перед самой дверью прохаживался некто в штатском и сверлил вас глазами.
Прескверное чувство – être roulée[186].
28 декабря. Пятнадцатая годовщина смерти Аленушки. 15 лет. А помню как сейчас и не могу вспоминать. И не могла даже панихиду отслужить, не было ни копейки денег. Пошла с детишками гулять и зашла ненадолго в церковь.
У меня страшная слабость. Минуло на днях 68 лет! Никогда не думала, что так заживусь на белом свете. А все еще нужна. То родным детям, затем чужим, теперь внукам, т. е. опять родному сыну, от которого, по правде сказать, радости видела мало.
Наташа очень изменилась к лучшему. По-видимому, хлебнув в Москве лиха, она почувствовала, что здесь у нее и у детей дом, семья.
